ꜜꜜ #зарисовка
#соукоку (бист)↷
Йокогама этого мира разительно отличается от других городов. Здесь правят боль и серость, красок так мало, что создаётся ощущение об их полным отсутствии. Только чёрный, серый и красный, как кровь на асфальте, что найти можно во многих местах.
Дазай Осаму восседает в своём кресле возле панорамного окна, глядя на весь город сверху вниз. Он знает, что он выше правительства, что город его, что в его руках огромная власть, даже если он догадывается, что она дана ему извне.
Он чувствует руку на своём плече, но даже не оборачивается. Нет надобности, никто кроме Чуи не смеет касаться его так. Руки двигаются вперёд, теперь Дазай чувствует щекой чужие мягкие волосы, но на лице всё также не дрогнул ни единый мускул.
— Ты так сидишь уже несколько часов, — бархатный голос у уха выводит из некого транса, и Осаму усмехается.
— Волнуешься? — в ответ он слышит лишь фырк. Объятия со спины не выглядят тёплыми или нужными, Чуя делает так лишь потому, что знает, что ему можно.
— Нет, просто врастёшь в стул и будешь меня дёргать сильнее обычного.
— Вот как.
Тишина не была чем-то неестественным в их отношениях. Они часто молчали, смотрели друг на друга, и казалось, что даже не дышали. Зачастую, то ли гордость, то ли ещё что-то не позволяло нарушить хрупкую тишину первым, но теперь Осаму решается.
— Если я умру, ты будешь скучать? — обычного человека такие вопросы напугали бы, но они отличаются от обычных. Их любовь не входит в рамки распространенного понятия, но она есть. Тихая, колючая, тёмная, но есть. И всегда будет в этом мире. Взгляд голубых глаз вдруг перемещается на алый шарф на шее босса, но он мотает головой:
— Нет, не надейся.
Ложь.
#соукоку (бист)↷
Йокогама этого мира разительно отличается от других городов. Здесь правят боль и серость, красок так мало, что создаётся ощущение об их полным отсутствии. Только чёрный, серый и красный, как кровь на асфальте, что найти можно во многих местах.
Дазай Осаму восседает в своём кресле возле панорамного окна, глядя на весь город сверху вниз. Он знает, что он выше правительства, что город его, что в его руках огромная власть, даже если он догадывается, что она дана ему извне.
Он чувствует руку на своём плече, но даже не оборачивается. Нет надобности, никто кроме Чуи не смеет касаться его так. Руки двигаются вперёд, теперь Дазай чувствует щекой чужие мягкие волосы, но на лице всё также не дрогнул ни единый мускул.
— Ты так сидишь уже несколько часов, — бархатный голос у уха выводит из некого транса, и Осаму усмехается.
— Волнуешься? — в ответ он слышит лишь фырк. Объятия со спины не выглядят тёплыми или нужными, Чуя делает так лишь потому, что знает, что ему можно.
— Нет, просто врастёшь в стул и будешь меня дёргать сильнее обычного.
— Вот как.
Тишина не была чем-то неестественным в их отношениях. Они часто молчали, смотрели друг на друга, и казалось, что даже не дышали. Зачастую, то ли гордость, то ли ещё что-то не позволяло нарушить хрупкую тишину первым, но теперь Осаму решается.
— Если я умру, ты будешь скучать? — обычного человека такие вопросы напугали бы, но они отличаются от обычных. Их любовь не входит в рамки распространенного понятия, но она есть. Тихая, колючая, тёмная, но есть. И всегда будет в этом мире. Взгляд голубых глаз вдруг перемещается на алый шарф на шее босса, но он мотает головой:
— Нет, не надейся.
Ложь.