Письмо столь высокой плотности неизбежно вызывает тревогу – не иссякнет ли витальность этого поэтического мира под тяжестью культурного архива, не превратится ли живая энергия культуры в статичный «сырьевой запас», а её субъектность – в пассивный «приёмник» чужого культурного кода, парализованный объёмом заимствований? Однако Мезенцева избегает этой реификации голоса радикальной сменой самой модальности работы с культурой. В современной ситуации, когда лотмановская семиосфера предстает пространством накопленного символического капитала, где каждое слово уже колонизировано традицией, а тыняновский «историко-литературный ряд» – мягким, но неумолимым диктатом идеологического аппарата литературы, навязывающего готовые формы, позы и способы мыслить, от поэта – и шире, от художника – требуются действия, направленные на внутреннее перераспределение традиции: захватить уже присвоенные культурой формы, нарушить закреплённые за ними режимы значения и вернуть их в состояние исторической незавершённости, где они перестают быть инструментами воспроизводства нормы и становятся ресурсом её оспаривания. Всё это Дарья Мезенцева успешно осуществляет: для неё канон, миф и классический сюжет – очевидный материал символической экспроприации.