Я был перед лицом смерти, перед лицом природы, которую учился познавать новым, ужасающим образом. С момента, как ты становишься человеком, который воюет, тебя не мучит мысль о том, что ты убьёшь или убьют тебя; я был человеком, который не искал для себя ничего, кроме отношений с абсолютным, – абсолютным, которое представало в облике смерти, а не её опасности, представало той трагедией, что толкала человека встречаться с самим собой в резне. В моей поэзии нет следа ненависти к врагу и ни к кому вообще; в ней есть приобретённое познание человеческого удела, братства людей в страдании, крайней шаткости их состояния.