В своей книге Александр Островский разбирает не столько биографию молодого Джугашвили, сколько препарирует расстановку сил позднего имперского строя в России. За привычной картиной, где охранка и революционеры стоят по разные стороны баррикад, автор обнаруживает мозаику из аристократии, провокаторов, идеалистов и дельцов. Граница между «своими» и «чужими» в этой среде почти не просматривается: революционное подполье было встроено в ткань имперского общества. Революционеры внедряли своих людей в придворные круги и в кабинеты Департамента полиции. Оппозиционно настроенные представители общества искали контакты с леворадикальными представителями и оказывали им услуги (от идейной солидарности до более расчетливых и циничных стратегий).
Например, финансирование большевиков шло не только от сочувствующих интеллигентов, но и от купцов-старообрядцев, предпринимателей с либеральными и социал-демократическими взглядами. Деньги давали банкир и меценат Рябушинский, мануфактурщик Коновалов, промышленник Морозов, владелец мебельной фабрики Шмит. Мотивы этих людей были далеки от марксистской догмы. Кто-то видел в радикалах силу, способную расшатать царизм, как инструмент в конкурентной борьбе, где революционеры сделают всю грязную работу, а затем общество неизбежно обратится в пользу центристских сил. Островский приводит сведения, что в Закавказье и столичных городах забастовки на предприятиях нередко инспирировались и финансировались самими фабрикантами ради неблагоприятной рыночной конъюнктуры или удара по сопернику.
Кто еще взаимодействовал с подпольем? Преступный мир. В циркулярах Департамента полиции начала 1910-х годов говорилось о крайне нежелательном явлении, когда арестанты поддерживали бесконтрольные сношения с революционерами, готовили побеги, массовые беспорядки и теракты. Границы между идейными преступниками и обычными уголовниками в тюрьмах и на этапах размывались. Наиболее развитых представителей «мира отверженных» интересовали именно политзаключенные, а политические эмигранты за рубежом поддерживали связи с теми, кто бежал из России, отбывая срок за уголовные преступления.
Возвращаясь к фигуре Сталина, Островский показывает, что его аресты, мягкие приговоры и частые побеги вписываются в общую логику времени. Побег из ссылки не был подвигом, т.к. все решали деньги на дорогу и теплую одежду, а либерализм и нерадивость царских правоохранителей позволяли благополучно добираться из Вологодской губернии или Сибири до Закавказья и Петербурга. За этими странностями стоит разветвленная система неформальных связей (клановых, земляческих, деловых), которая пронизывала империю сверху донизу.
Сложилось впечатление, что работа Островского предлагает смотреть на позднюю Российскую империю с точки зрения объективных политических процессов, где интересы переплетаются, а пространство публичной политики вмещает в себя палитру идей и многомерных стратегий. Революционеры и полицейские, фабриканты и уголовники оказывались в одной сети, связанные деньгами, родством, страхом или расчетом. Джугашвили в этой сети был не изолированным маргиналом, а фигурой, чье восхождение стало возможным потому, что он научился в ней ориентироваться.
#мнение
Например, финансирование большевиков шло не только от сочувствующих интеллигентов, но и от купцов-старообрядцев, предпринимателей с либеральными и социал-демократическими взглядами. Деньги давали банкир и меценат Рябушинский, мануфактурщик Коновалов, промышленник Морозов, владелец мебельной фабрики Шмит. Мотивы этих людей были далеки от марксистской догмы. Кто-то видел в радикалах силу, способную расшатать царизм, как инструмент в конкурентной борьбе, где революционеры сделают всю грязную работу, а затем общество неизбежно обратится в пользу центристских сил. Островский приводит сведения, что в Закавказье и столичных городах забастовки на предприятиях нередко инспирировались и финансировались самими фабрикантами ради неблагоприятной рыночной конъюнктуры или удара по сопернику.
Кто еще взаимодействовал с подпольем? Преступный мир. В циркулярах Департамента полиции начала 1910-х годов говорилось о крайне нежелательном явлении, когда арестанты поддерживали бесконтрольные сношения с революционерами, готовили побеги, массовые беспорядки и теракты. Границы между идейными преступниками и обычными уголовниками в тюрьмах и на этапах размывались. Наиболее развитых представителей «мира отверженных» интересовали именно политзаключенные, а политические эмигранты за рубежом поддерживали связи с теми, кто бежал из России, отбывая срок за уголовные преступления.
Возвращаясь к фигуре Сталина, Островский показывает, что его аресты, мягкие приговоры и частые побеги вписываются в общую логику времени. Побег из ссылки не был подвигом, т.к. все решали деньги на дорогу и теплую одежду, а либерализм и нерадивость царских правоохранителей позволяли благополучно добираться из Вологодской губернии или Сибири до Закавказья и Петербурга. За этими странностями стоит разветвленная система неформальных связей (клановых, земляческих, деловых), которая пронизывала империю сверху донизу.
Сложилось впечатление, что работа Островского предлагает смотреть на позднюю Российскую империю с точки зрения объективных политических процессов, где интересы переплетаются, а пространство публичной политики вмещает в себя палитру идей и многомерных стратегий. Революционеры и полицейские, фабриканты и уголовники оказывались в одной сети, связанные деньгами, родством, страхом или расчетом. Джугашвили в этой сети был не изолированным маргиналом, а фигурой, чье восхождение стало возможным потому, что он научился в ней ориентироваться.
#мнение