К слову о Сатоси Коне: любопытная деталь из девятой серии «Агента паранойи», где четыре соседки обмениваются слухами.
В истории про якудза, который мечтает, чтобы юноша с золотой битой избавил его от проблем, на стене висит «Танец» (1910) Анри Матисса.
Вот интересное описание искусствоведки Алены Эауловой:
«Танец кажется грандиозным узором бытия, он вышел за пределы картины, это архетип, стихия танца, это сам миф о танце. Перед нами кружение пяти фигур, соединивших руки в неистовом хороводе. Они образуют замкнутый круг, настолько заряженный энергией, что кажется, от холста должно искрить».
Если пофантазировать, то композиция серии повторяет решение Матисса: четыре женщины (и полумифический «сёнэн батто») кружатся в неистовом танце слухов и фантазий, выходя за пределы какого-то одного медиума (допустим, аниме). В их байках смешиваются устная традиция, живопись, романная форма и прочие вариации передаваемого нарратива, что влияет и на стилистическое разнообразие эпизода.
В истории про якудза, который мечтает, чтобы юноша с золотой битой избавил его от проблем, на стене висит «Танец» (1910) Анри Матисса.
Вот интересное описание искусствоведки Алены Эауловой:
«Танец кажется грандиозным узором бытия, он вышел за пределы картины, это архетип, стихия танца, это сам миф о танце. Перед нами кружение пяти фигур, соединивших руки в неистовом хороводе. Они образуют замкнутый круг, настолько заряженный энергией, что кажется, от холста должно искрить».
Если пофантазировать, то композиция серии повторяет решение Матисса: четыре женщины (и полумифический «сёнэн батто») кружатся в неистовом танце слухов и фантазий, выходя за пределы какого-то одного медиума (допустим, аниме). В их байках смешиваются устная традиция, живопись, романная форма и прочие вариации передаваемого нарратива, что влияет и на стилистическое разнообразие эпизода.