1
Не было ни грома, ни молнии. Ни пушечной канонады, ни выстрела. Даже сумасшедшая старуха чинно сидела на своём табурете у собора и не кричала проклятий или благословений ему вслед.
Был обычный погожий день, какой бывает в конце сентября в этих краях — камедь солнца на опустевшем черноземе полей; невысыхающие, подернутые ряской, глубокие лужи; застывшие от телег и повозок колеи. Дилюк стоял за своим прилавком, резко выделяясь на фоне краснощеких плотных торговок. Высокий, прямой, ржавая медь волос, убранных в строгий хвост, с легкой морщинкой то ли недоверия, то ли вечной усталости меж бровей. Простая одежда, сшитая из добротной ткани, закрывала тело и душу щитом от чужих взглядов. Он вернулся в место, которое когда-то считал своим домом, но теперь от былого остался лишь запах гари — и призрачный пепел, забивающий глаза и ноздри. «Рассвет» не прощал слабостей, будь ты хоть трижды изломан и смят, а потому стой, знатный господин, потерявший все — честь, состояние, отца, имя — торгуй морковью, брюквой и яблоками, выращенными собственными руками наравне с верными работниками, в земле, влажной и плодородной даже сейчас, когда ты выкорчевал с неё мёртвые корни и заросли огонь-травы — той самой, что первой вырастает на пепелище.
Но мысли Дилюка были далеко от прилавка — в витрине антикварного магазина Освальда на краю торговой площади высилось кресло. Неказистое и протёртое, с проплешинами на подлокотниках, но с таким высоким резным изголовьем, словно трон для утомившегося короля. Дилюк алкал его с той минуты, как увидел, — оно было… будто осколок давнего прошлого, вымытая из реки окаменелость, счастливое воспоминание о минувшем. Воскрешенное из праха поместье все ещё пахло свежим деревом и лаком, так хотелось заиметь туда что-то старое, пожившее, и Дилюк, которому больше не удавалось скрыть своё наваждение, оставил торговлю на знакомого мальчика-пастуха, и, как загипнотизированный, пошёл на немой зов, пока на рынок не повалил бойкий и голодный народ после воскресной службы.
Он шёл быстро, острым плечом разрезая толпу; взгляд, холодный и отстранённый, был устремлён вперёд. И почти достиг цели, как вдруг ее преградила тень.
— Спроси дорогу у судьбы, благородный господин? Или хочешь узнать, что ждёт тебя за крутым поворотом?
Дилюк нахмурился. Ну конечно, кто ещё мог пристать к нему в воскресенье с такими вопросами? Странник, отродье безымянных ныне земель, чей народ растёкся по всему миру серебром и ядовитой ртутью. Много слухов о них ходило: что и будущее видят, и звезды поют им свою печальную песнь, и не найти им вовек покоя, покуда не вылетит из их горла последний грешный вдох — много слов, да мало правды, даже меньше, чем грошей водилось в их карманах. Дилюка этот люд всегда обходил стороной, как избегают огня дикие звери, а вот, посмотрите, выискался смельчак. Или идиот.
Они были примерно одного роста и возраста. И Дилюк изучал его, как диковинку, против воли запоминая детали. Изразцы неприкрытых ключиц; необычный для местных цвет кожи — пережженная горькая карамель; сумеречная синь волос, перекинутая через плечо; скрытый повязкой глаз… и другой, где в дымчатом аметисте светилась маленькая, яркая звезда. Странник чуть наклонил голову: мол, любуйся; сверкнула в ухе серьга, и тихий звук вывел Дилюка из оцепенения.
— Я знаю свою дорогу. И судьбу тоже.
Отвечал он без лишней лжи — весь его путь был уже предрешён. Давно и не им самим.
— Все так говорят, пока она не свернёт им шею на ровном месте.
Коли так, Дилюк был бы даже рад такому исходу. Его жизнь напоминала картину, которая должна была стать шедевром, но уже на этапе эскиза что-то пошло не так, превратилось в карикатуру, шарж на нормальность.
Странник улыбнулся:
— Дай свою ладонь. Один взгляд. Один раз. Бесплатно.
Дилюк фыркнул, намереваясь оттолкнуть его и пойти дальше, но тут посмотрел на смуглые руки, которые странник уже держал наготове. Сильные, с длинными изящными пальцами и старыми мозолями. Не руки изнеженной гадалки, но руки воина и труженика.
Не было ни грома, ни молнии. Ни пушечной канонады, ни выстрела. Даже сумасшедшая старуха чинно сидела на своём табурете у собора и не кричала проклятий или благословений ему вслед.
Был обычный погожий день, какой бывает в конце сентября в этих краях — камедь солнца на опустевшем черноземе полей; невысыхающие, подернутые ряской, глубокие лужи; застывшие от телег и повозок колеи. Дилюк стоял за своим прилавком, резко выделяясь на фоне краснощеких плотных торговок. Высокий, прямой, ржавая медь волос, убранных в строгий хвост, с легкой морщинкой то ли недоверия, то ли вечной усталости меж бровей. Простая одежда, сшитая из добротной ткани, закрывала тело и душу щитом от чужих взглядов. Он вернулся в место, которое когда-то считал своим домом, но теперь от былого остался лишь запах гари — и призрачный пепел, забивающий глаза и ноздри. «Рассвет» не прощал слабостей, будь ты хоть трижды изломан и смят, а потому стой, знатный господин, потерявший все — честь, состояние, отца, имя — торгуй морковью, брюквой и яблоками, выращенными собственными руками наравне с верными работниками, в земле, влажной и плодородной даже сейчас, когда ты выкорчевал с неё мёртвые корни и заросли огонь-травы — той самой, что первой вырастает на пепелище.
Но мысли Дилюка были далеко от прилавка — в витрине антикварного магазина Освальда на краю торговой площади высилось кресло. Неказистое и протёртое, с проплешинами на подлокотниках, но с таким высоким резным изголовьем, словно трон для утомившегося короля. Дилюк алкал его с той минуты, как увидел, — оно было… будто осколок давнего прошлого, вымытая из реки окаменелость, счастливое воспоминание о минувшем. Воскрешенное из праха поместье все ещё пахло свежим деревом и лаком, так хотелось заиметь туда что-то старое, пожившее, и Дилюк, которому больше не удавалось скрыть своё наваждение, оставил торговлю на знакомого мальчика-пастуха, и, как загипнотизированный, пошёл на немой зов, пока на рынок не повалил бойкий и голодный народ после воскресной службы.
Он шёл быстро, острым плечом разрезая толпу; взгляд, холодный и отстранённый, был устремлён вперёд. И почти достиг цели, как вдруг ее преградила тень.
— Спроси дорогу у судьбы, благородный господин? Или хочешь узнать, что ждёт тебя за крутым поворотом?
Дилюк нахмурился. Ну конечно, кто ещё мог пристать к нему в воскресенье с такими вопросами? Странник, отродье безымянных ныне земель, чей народ растёкся по всему миру серебром и ядовитой ртутью. Много слухов о них ходило: что и будущее видят, и звезды поют им свою печальную песнь, и не найти им вовек покоя, покуда не вылетит из их горла последний грешный вдох — много слов, да мало правды, даже меньше, чем грошей водилось в их карманах. Дилюка этот люд всегда обходил стороной, как избегают огня дикие звери, а вот, посмотрите, выискался смельчак. Или идиот.
Они были примерно одного роста и возраста. И Дилюк изучал его, как диковинку, против воли запоминая детали. Изразцы неприкрытых ключиц; необычный для местных цвет кожи — пережженная горькая карамель; сумеречная синь волос, перекинутая через плечо; скрытый повязкой глаз… и другой, где в дымчатом аметисте светилась маленькая, яркая звезда. Странник чуть наклонил голову: мол, любуйся; сверкнула в ухе серьга, и тихий звук вывел Дилюка из оцепенения.
— Я знаю свою дорогу. И судьбу тоже.
Отвечал он без лишней лжи — весь его путь был уже предрешён. Давно и не им самим.
— Все так говорят, пока она не свернёт им шею на ровном месте.
Коли так, Дилюк был бы даже рад такому исходу. Его жизнь напоминала картину, которая должна была стать шедевром, но уже на этапе эскиза что-то пошло не так, превратилось в карикатуру, шарж на нормальность.
Странник улыбнулся:
— Дай свою ладонь. Один взгляд. Один раз. Бесплатно.
Дилюк фыркнул, намереваясь оттолкнуть его и пойти дальше, но тут посмотрел на смуглые руки, которые странник уже держал наготове. Сильные, с длинными изящными пальцами и старыми мозолями. Не руки изнеженной гадалки, но руки воина и труженика.