федя самосвалов

всё ещё пугают

— Проснись, летит! Десятикрылая… Летит на нас!
— Моя любовь! Меня лишаешь сна в столь поздний час,
Чтоб я увидел, как летят тетерева?
— Прости, пожалуйста. Я думала, сова.
— Ком си ком са, любовь моя, сейчас ком си ком са.

Тетерева уходят в небеса.

мне сложно быть, но
не сложнее, чем лисе,
крадущей кур за лесополосой,
и было бы обидно
стать: курицей украденной лисой;
хозяйкой куриц изменившимся лицом;
хозяином забытым мертвецом;
одним из пары его тел миндалевидных.

кому сложнее всё-таки: лисе
или сокрывшей её лесополосе?

из студенческих конспектов Елизаветы

…среди заклинательных систем выделяются флективные, агглютинативные, аналитические и изолирующие. Вид закл. с-мы определяется степенью грамматической свободы заклинателя: макс. степень во флективных с-мах подразумевает возможность з-ля извлекать волш. потенциал из цитатных единиц неогран. объёма (н-р заклинание Бастинды, Мерзебургские заклинания), в то время как изолирующие закл. с-мы оперируют «застывшими» ЦЕ в границах максимум двух лексем с операторами (н-р мутабор, люмос максима). Для изолирующих с-м характерна краткость формулировок (следующая из границ ЦЕ), низкие манозатраты и стабильность исполнения воли з-ля при сравнительно малой мощности и безальтернативности заклинаний.

…агенс и пациенс — роли, приписываемые артефактам в зависимости от типа вплетаемых в них чар. Агентивные артефакты обладают самосознанием (зачастую примитивным, см. говорящее глупости зеркало) и способны на самостоятельные поступки (потенциально разрушительные, см. кусачие булыжники), за сим они по умолчанию относятся к классу «евклид». Ведутся споры о причислении производных гомункулов (н-р гномы) к роду эргативных артефактов.

…следует различать дейксис как языковую категорию, позволяющую соотносить материальный point of view з-ля с произносимыми им формулами, включающими указание на что-л., и таксис как очень большую небесную таксу, скрытую облаками.

для всех позабывших Птичкина

На любые жалобы администрации Птичкин отвечал коротко: «Увольняйте».

— Почему третий курс отстаёт от программы?
— Увольняйте.

— Почему лаборантская не готова к инспекции из гороно?
— Увольняйте.

— Когда же выставка тюкательных гребешков?
— Увольняйте.

Флегматичный Птичкин знал, что, скорее всего, уволить его не смогут, а если всё-таки смогут, то это даже хорошо, это даже немного замечательно. Администрация вздыхала и отправляла мышей в гороно: выставка переносится на весенний триместр в связи с плановой зимней спячкой у тюкательных гребешков; третий курс отстаёт только от программы третьего курса, зато от программы второго не отстаёт, а наоборот, слегка её перегоняет; лаборантской же у кабинета артефакторики никогда и не было, и это у вас, дорогое гороно, надо спросить почему.

За эти две недели я понял, что для работы над текстами мне нужны: дверь, окно, потолок. Без всего этого категорически не работается.

когда я был счастлив в последний раз

Лагман

— Я придумал, — сказал я Софии. — Давай я буду крёстным вашего ребёнка.
— Так мы ведь все неверующие.
— Так и не надо. Мы не будем его крестить. Просто будем всем говорить, что я крёстный. Станем кумовьями.
— Ещё идеи есть у тебя?
— Да, я придумал ещё так: я буду каждый год приезжать к вам в разных париках и с накладными усами. И носами, как в «Осторожно, модерн!».

София готовила лагман, а я сидел и думал: как всё это странно. Мне казалось странным, что мои друзья живут взрослую южную жизнь, которую я должен был прожить тоже, но отчего-то не стал. Не прям такую же, конечно (мои возможности забеременеть серьёзно ограничены), но в чём-то более глубокую, чем моя нынешняя. Я чувствовал себя в этом, как выяснилось, чужом и уже незнакомом городе так, будто я диккенсовская сиротка за окном — всё моё петербургское вдруг показалось игрушечным, неустроенным.

— Ты ещё должен будешь давать ему мудрые советы.
— Никак не связанные с его жизнью. Например: когда тебе звонит твой издатель…
— Чтобы переплести книгу, тебе понадобится…
— Когда будешь сплавляться по рекам Амазонки…

Мы хохотали, а на плите булькал лагман. София готовила его каждые четыре дня. Потом, когда я вернулся в Петербург, я трижды ел лагман в разных местах, и везде он оказывался довольно невкусным.

я сижу в своих бэкрумс горит светильник
среди запахов и звуков незнакомых
вместо слабых мира этого и сильных
только несколько волшебников и гномы

— Я тогда был захвачен идеей вечного двигателя — перпетум мобиле. Моя прайм эра.

старый декаф… советский декаф… старый советский декаф…

Кондрат Евсеич встречал их у крыльца.
— Ну как прогулка, душеньки?
Мария потупилась:
— Меня Полина Кондратьевна опять могнула.
— Ах, Машенька, — Кондрат Евсеевич всплеснул руками и расхохотался. Он хохотал особым скрипучим смехом, какой бывает у стариков и астматиков. — Такова уж она, наша Полина Кондратьевна. Такова её природа.
— Вас, Мария, скоро даже кухарка могнет. — Недовольная Полина Кондратьевна спешилась с коня и отряхнула руки. — Я насчитала всего лишь два хэдшота, притом один и без вас уже ползал. Мне, папенька, показалось, что прогулка была не у нас, а у зомби. Мария совершенно не готова к ноябрьской орде.

Юная сирота сигма фемцел Мария вспыхнула и взбежала по крыльцу в дом.

i thought we were having a nice DATE

— Затеяли они посиделки…
— Oh no… No no no NO NO NO NOT ПОСИДЕЛКИ PLEASE

получается палочки пашут за двоих

Цвета лунной радуги трудно разглядеть, потому что её свет слишком слаб, чтобы возбудить колбочки, и работают только палочки — и это не я придумал, так говорит Википедия.

этот фест уже завтра

Комедия наблюдений: видал недавно воробья