Это так же очевидно, как то, что тень человека не может существовать без самого человека. Но в этот момент в повести оратору кто-то из толпы возражает – «может». После схематичного выяснения оказывается, что этот возражающий кто-то и является ничейной тенью, которую быстро принимают за тень бывшего барина. Вот она магия называния! Были тень тенью барина, пока её так не назвали своим узнаваем собравшиеся?

В общем, полузабытое раннесоветское ха-ха, которое я вам очень советую, потому что это правда очень ёмкое и оригинальное ха-ха, а ещё потому что я увидел мои излюбленные темы: и соотношение языка с реальностью, и то, как из одной целостности, кулацкого пейзажа, где хозяин слит со всеми своими вещами и самим пространством через закругленность этого всего, сначала рождаются фрагменты-вещи, дабы слиться в новую истинную реальность коллективную хозяйственность.

Быт поворачивается, как бык. Но они берут его за рога и поворачивают в нужную для них сторону. Он упирается, но они его поворачивают. И вот, где раньше был хвост, теперь голова, а где раньше была голова, теперь хвост. Головой — к ним, хвостом — к кулакам, быт стоит вместе с ними, быт идет вместе с ними. С их словами, с их делами, и подчиняется, правда, еще не совсем, их желаниям. И вот он двигается, как их работа, вместе с их работой. И вот он уже не бык. Он человек. Быт с большого «Б», их быт, наш быт. Быт социалистического соревнования, потому что соревнование постепенно, как оно проникало в труд, проникает в быт.
   Они встают все в одно время — позор проспавшим! — умываются — кто лучше, кто чище! — и идут на работу — кто быстрее, все вовремя! Они приходят на работу — позор опоздавшим! — и работают — кто догоняет, кто перегоняет, кто отстает! — так работают они. Не так, как жили прежде. И люди не те и вещи не те, другие люди и вещи.
   Вот новые вещи, предметы нового обихода. Они появляются не все вместе, а постепенно, одна за другой, вперед более необходимые, потом менее необходимые. Но все они появляются потому, что все они необходимы. И появление каждой вещи имеет свою историю, почти всегда смешную. Понемногу эти истории заменяют сказки. Они рассказываются у вечернего костра «старыми» колхозниками «молодым» колхозникам. И постепенно они становятся достоянием единоличников. Вот история зубной щетки, рассказанная мне в поле Мотькой Муравьевым. Он рассказывал мне, управляя плугом, и я не только услышал, но прошел эту историю вместе с Мотькой за его плугом и пегой лошадью. Я прошел ее, и она смешалась для меня с запаханной землей, она была запахана Мотькой Муравьевым, и, может быть, поэтому я ее и запомнил.
   — Сейчас я расскажу, почему кулаки так не любят зубную щетку, — начал Мотька Муравьев, он уходил от меня, уменьшаясь.