Сны Бродячих Псов|Сергей Алехин|Стихи и рассказы

Небо вечернее, как поле у кладбища. Ветер срывает с моих плечей усталость. Всё ещё вижу красоту вокруг и внутри. Весь день пьянела голова. Избавление.

ПОСЛЕДНИЕ
ТРИ ФИЛЬМА:

«Эддингтон» (драма, вестерн, чёрная комедия, 2025 год, Ари Астер) - я бы никогда не подумал, что за политической игрой власти в небольшом американском городке будет настолько увлекательно наблюдать. Тут можно найти отсылки на все темы, которые будоражат современное американское общество: маски и коронавирус, влияние соцсетей на мир, темнокожие, защитники всего и всех, цифровая инфраструктура, которая уничтожают природу, - и над всем этим простирается длань хтонического абсурда Ари Астера (советую к просмотру абсолютно все его фильмы), которая выворачивает кишки Америки наизнанку, да ещё и смеётся над этим зловонным смрадом, как какой-то психопат. А самое страшное, что при всей иррациональности истории, которая происходит в городе Эддингтон, можно рассмотреть в кривом зеркале современности сегодняшний день.

«Восемь с половиной» (комедия, драма, фантазия, 1963 год, Федерико Феллини) - многие критики сравнивают этот фильм с «Одиссеей» Джойса, но, к счастью или горю, я не увидел этих связей, однако фильм от этого не теряет своей ценности для меня, а, напротив, приобретает некую самобытность. Заранее стоит отметить, что это единственный фильм Феллини, который я посмотрел, но уже понятно, что не последний, и... как бы вам сказать... это фантасмагория режиссёрского процесса в неглиже: каверзные ситуации, поиск языка, курьёзы воображения. Поэтичности и красоте фильма Феллини я искренне завидую. О чём мы говорим? Тут есть сцена, где в фильме снимают фильм, в котором снимают фильм, и это всё в фильме - о том, как снимают фильм. Гениально. Сны и явь переплетаются на подушке с любовницей, где отец исчезает в яме, а эротическая фантазия из детства замещает католическую веру. Я теперь понимаю, откуда растут камеры у мною обожаемого Соррентино.

«Жертвоприношение» (драма, 1986 год, Андрей Тарковский) - последний фильм режиссёра обильно наполнен узнаванием отточенной стилистики. А ещё - тем, что Ларс фон Триер позже процитирует его в своей "Меланхолии" на уровне тем и мотивов. Для меня это самая жуткая основа, которую только может вообразить мой разум. Мне каждую ночь снятся кошмары, где всё заканчивается. И этот ужас окутывает меня с ног до головы. Вот потому мне так близки эти размышления почтальона, потому импонирует главный герой, который дал обет молчания, чтобы всё было так, как было. Это молитва за здравие всех живущих, это визуальная поэзия, схожая с поэзией Арсения (отца режиссёра), это мой страх, который воплощается сквозь бесконечное ожидание, это жертва - и никогда не узнать: была ли она принята.

Головная боль стала больше, чем стопа Моисея, бредущего по дну морскому. Гремучие ракушки и водоросли в прелости тины. Соль остатков рыбных любовей. Пена застилает моё восковое лицо с вкраплениями болотных камней где-то под дугообразными ветвями волосяных щёток. Не почистить зубы. Не протереть пол деревянный на улице Самофалово перед Пасхой. Никчёмная копна в болезненной худобе мыслей. Вот и всё. Просто декор для эмоций. Чтобы точно знали, что я сегодня зол-а, и не подходили - могу вспыхнуть сызнова.

Тем приятнее осознавать, что физические недуги обособляются от тела под влиянием того, кто творит, ибо он - творящий - наблюдатель - изыскан в выборе своей роли и независим ни от царя в сутане, ни от змея-искусителя. Однако смею предположить, что именно взор горящий может, а может и не может, но верю, что всё же - подобно древнегреческой бедной женщине с шипящими волосами и полой грудью - превратить любой недуг в камень, а из камня высечь огонь, преодолев страдания Прометея. Не печенью едины.

Так, скитаясь по своим воспоминаниям, я отчётливо помню, что жуткая мигрень мешала мне сосредоточиться на написании рассказа под названием «Куски». И я не нашёл ничего лучше, чем подарить эту физическую боль своему герою, преодолев её, разделив напополам с тем, кого разделят на куски в магазине моей деревни. И вот что у меня тогда получилось:

«Этим утром его мутило. Мигрень периодически запихивала свои грязные пальцы в мякоть головы: что-то злое и голодное царапало мозг, сдавливало в районе висков и отгрызало небольшие участки. В эти моменты ему казалось, что разум должен быть прохладным, влажным и чистым, а сейчас он весь в каких-то опилках, в жёстких волосках и в грязи; на самых болезненных участках головного студня небольшие веточки неприятно впивались шипами».

И это действительно помогло не только продолжить текст - он лился мёдом в кувшины варваров, - но и побороть недуг. Знал бы я об этом раньше - о том, как сложен и загадочен человек в момент творчества, о его бессмертии, некий deus ex machina во всём величии космической наготы, - то заставлял бы отца своего описывать свой мозг в опилках каждый раз, когда паучья рука искала таблетки сильного обезболивающего, а икона мирно спала на его груди, так и не заметив, что мигрень жевала и причмокивала, хлюпала и чавкала бронзовую жизнь моего отца.