А вы знали, что Константин Паустовский уже взрослым написал мемуары в семи книгах, огромную и подробную панораму жизни страны - в той части, которую видел?
Очень уважаю его как рассказчика и свидетеля времени. Хотела прицельно почитать про 30-е годы. Но невозможно что-то пропустить, читаю и читаю подряд 👻
Вот кусочки из 1914-1916 годов примерно, ему лет 25. Ощущения от описаний как от массажа - иногда чуть больно, но потом легко.
Великолепная осень стояла в те дни над Москвой. Деревья роняли золоченую листву на стволы орудий. И всё казалось, что листья летят с запада на восток, спасаясь от войны.
Паустовский где только в молодости не работал. Вот - на трамваях.
Нынче пассажир, – говорил Бабаев, – слабонервный. Приходится делать ему послабление. Надо иметь благорасположение к пассажиру, а кой-кого даже и провезти бесплатно. Я, к примеру, по тому, как человек лезет в вагон, уже знаю, что он хочет проехать без билета. По выражению лица. Видишь, что человеку надо ехать, а он от тебя по вагону прячется, – значит у него в кармане шиш. Так ты к такому пассажиру с билетом не приставай. Делай вид, будто ты ему билет уже выдал и даже с соответствующим надрывом. На каждом поприще надо проявлять снисхождение к людям, а в нашей кондукторской службе – особенно. Мы имеем дело со всей Москвой. А в Москве горя людского как песка морского.
Много работал на санитарных поездах, возил раненых, ухаживал, ассистировал при операциях.
Жизнь входила в сознание как нечто суровое и требующее постоянной работы для того, чтобы очистить ее от грязи, сукровицы и обмана и увидеть во всем ее великолепии и простоте.
По молодости своей и горячности мы забывали, что наша стоянка в Бресте означает отсутствие раненых, отсутствие искалеченных людей. Только Романин не забывал об этом и говорил:
– Приехали на войну, как в Художественный театр. Занавес долго не открывают, так они топают ногами. Олухи!
А как он пишет про стонущий поезд - до этого надо дочитать.
С тех пор я окончательно убедился, что способность ощущать печаль – одно из свойств настоящего человека. Тот, кто лишен чувства печали, так же жалок, как и человек, не знающий, что такое радость, или потерявший ощущение смешного.
Он очень рано осознал себя писателем и в любых неурядицах радовался - жизнь, фактура, материал!
Я сидел у себя и писал. Писал о войне, о своем поколении. Я был уверен, что это поколение перекроит мир.
В поколении этом было много непокоя и мечтательности. Я простодушно считал, что эти свойства не позволят моему поколению прожить бесславную жизнь и уйти, ничего не свершив, а только, как любил говорить Романин, «начадив на всю вселенную».
Был знаком с Гиляровским!
Встречаясь со мной, он говорил, глядя на меня круглыми гневными глазами:
– Пора уже переходить, молодой человек, с петита на корпус, а потом и на жирный шрифт. Петит – это газета, корпус – поэзия, жирный шрифт – проза. Привяжите себя к стулу ремнями и работайте.
Любил Москву, хотя жил в ней не так много времени, всё его куда-то уносило. И все места он любил.
Я даже загадывал, глядя на какой-нибудь заросший чахлой травой закоулок, где сохло на веревке застиранное белье, что через несколько лет я обязательно вернусь в этот закоулок, чтобы понять, как я переменился за это время, тогда как он остался таким же заброшенным, каким и был.
Все так же будут мутно поблескивать маковки облупившейся церкви и шуршать пересохшее на ветру белье, а у меня в это время за плечами, может быть, уже будут скитания, свои книги и даже, чего доброго, необыкновенная любовь.
Я как бы брал этот закоулок в свидетели жизни. Мне хотелось по этому невзрачному уголку Москвы отмечать движение времени в самом себе.
Вот заметочка про стрельбу в Москве, рядом с Большим театром, во время эсеровского восстания:
У Щелкунова, когда он бежал, вывалилась из портфеля растрепанная книга. Он несколько раз порывался выскочить из-за угла, чтобы подобрать ее, но мы его держали за руки и не пускали. В конце концов он все же вырвался, ползком добрался до книги и вернулся красный, весь в пыли, но счастливый.
– Вы опасный маньяк с вашими книгами, – закричал ему Олег Леонидов. – Вы сумасшедший!
– Что вы?! – возмутился Щелкунов. – Это же первое издание «Исповеди» Жан-Жака Руссо. Это вы, а не я сумасшедший.
И вот - крошечный фрагмент из описания контакта с шайкой Махно. Ничем хорошим эпизод не закончился, но вдруг, посреди невыносимого рассказа глоточек воздуха, чтобы читатель хоть как-то мог всё это вынести:
Кот пристально смотрел на всю эту карусель, вздрагивая от восхищения, и то выпускал, то прятал когти.
Прекрасный, прекрасный.
#как_это_устроено