Мы привыкли думать о прионных заболеваниях как о смертном приговоре, от которого не существует спасения. Обычно пациент угасает в течение нескольких месяцев, болезнь сопровождается деменцией и другими неврологическими симптомами - за которыми врачам остается только наблюдать. Но за последние годы появились исследования, которые показывают, что в будущем человечество, возможно, научится их лечить.
Проблемы с созданием лекарств против прионных заболеваний связаны с их особенностями. У пациента, страдающего от одной из них, может одновременно наблюдаться несколько “штаммов” патологического белка PrP. Если препарат сможет избавиться от одного из них, его место займет другой. Антитела плохо справляются из-за сложности распознавания: патологический PrP имеет ту же аминокислотную последовательность, что и нормальный. Часть антител связывает нормальный белок, что негативно влияет на нейроны. Наконец, на момент появления первых симптомов мозг уже непоправимо поврежден, и спасение оставшихся нейронов может только замедлить прогрессирование.
Сейчас существует несколько направлений исследований. Наиболее продвинутое на данный момент - препараты, нацеленные на снижение выработки PrP. Несмотря на многолетние исследования, ученые не смогли достоверно определить его функцию. Предполагается, что он может участвовать в поддержании связи между нейронами и защищает их от некоторых видов стресса. Но практика показывает, что его удаление, полное или частичное, практически не влияло на функцию мозга: мыши без PrP нормально развивались и получали устойчивость к прионным болезням. У людей, у которых отсутствует один из генов PrP, также не было найдено никаких отклонений.
Этим решила воспользоваться Соня Валлаб, которая посвятила жизнь изучению прионных заболеваний после того, как узнала, что у нее есть мутация, ведущая к фатальной семейной бессоннице. Ее мать умерла в 52 года от этого заболевания, и Валлаб, до этого работавшая юристом, вместе со своим мужем-инженером поступила в Гарвард на биофак. В 2012 г. они основали Prion Alliance, занимающийся поиском методов лечения прионных заболеваний. Их технология использует геномное редактирование и основана на подавлении выработки PrP: они меняют в гене один нуклеотид, из-за чего синтез белка останавливается слишком рано.
В 2025 г. вышла статья исследовательской группы, в которую входит Валлаб, показавшая, что их разработка существенно продлила жизнь мышам. Ученые создали мышиные модели наследственной и спорадической болезни Крейтцфельдта-Якоба. Грызунам вводили препарат, когда они уже были заражены прионами, но еще не начали проявлять симптомы. Со спорадической БКЯ мыши жили в среднем 313 дней после заражения, но после генной терапии продолжительность их жизни увеличилась до 499 дней (разница 59%). С наследственной мыши жили 315 и 455 дней соответственно (44%).
Одновременно эта же лаборатория довела до стадии КИ другую разработку - миРНК, которые не дают клетке синтезировать белок PrP, разрезая кодирующую его мРНК. В мае 2026 г. началась фаза I, разработчики планируют набрать 15 добровольцев, у которых симптомы уже появились, но еще не привели к инвалидизации. Но главными будут исследования поздних фаз: препарат будут вводить пациентам, у которых еще не развились симптомы и которые могут больше выиграть от него.
Одновременно с этим развиваются и другие направления лечения прионных заболеваний. Одно из них - генная терапия с помощью G127V, мутации, которая делает PrP невосприимчивым к большинству прионных белков. Ее обнаружили у жителей Папуа-Новой Гвинеи, где бушевала эпидемия куру: мутация распространилась в результате естественного отбора. Еще одно направление - малые молекулы, которые должны препятствовать образованию агрегаций белка или стабилизировать форму PrP. Большинство этих исследований находится на очень ранней стадии, и до КИ им пока далеко. Но можно ожидать, что лет через 10 прионные заболевания перестанут восприниматься как дорога в один конец.
Проблемы с созданием лекарств против прионных заболеваний связаны с их особенностями. У пациента, страдающего от одной из них, может одновременно наблюдаться несколько “штаммов” патологического белка PrP. Если препарат сможет избавиться от одного из них, его место займет другой. Антитела плохо справляются из-за сложности распознавания: патологический PrP имеет ту же аминокислотную последовательность, что и нормальный. Часть антител связывает нормальный белок, что негативно влияет на нейроны. Наконец, на момент появления первых симптомов мозг уже непоправимо поврежден, и спасение оставшихся нейронов может только замедлить прогрессирование.
Сейчас существует несколько направлений исследований. Наиболее продвинутое на данный момент - препараты, нацеленные на снижение выработки PrP. Несмотря на многолетние исследования, ученые не смогли достоверно определить его функцию. Предполагается, что он может участвовать в поддержании связи между нейронами и защищает их от некоторых видов стресса. Но практика показывает, что его удаление, полное или частичное, практически не влияло на функцию мозга: мыши без PrP нормально развивались и получали устойчивость к прионным болезням. У людей, у которых отсутствует один из генов PrP, также не было найдено никаких отклонений.
Этим решила воспользоваться Соня Валлаб, которая посвятила жизнь изучению прионных заболеваний после того, как узнала, что у нее есть мутация, ведущая к фатальной семейной бессоннице. Ее мать умерла в 52 года от этого заболевания, и Валлаб, до этого работавшая юристом, вместе со своим мужем-инженером поступила в Гарвард на биофак. В 2012 г. они основали Prion Alliance, занимающийся поиском методов лечения прионных заболеваний. Их технология использует геномное редактирование и основана на подавлении выработки PrP: они меняют в гене один нуклеотид, из-за чего синтез белка останавливается слишком рано.
В 2025 г. вышла статья исследовательской группы, в которую входит Валлаб, показавшая, что их разработка существенно продлила жизнь мышам. Ученые создали мышиные модели наследственной и спорадической болезни Крейтцфельдта-Якоба. Грызунам вводили препарат, когда они уже были заражены прионами, но еще не начали проявлять симптомы. Со спорадической БКЯ мыши жили в среднем 313 дней после заражения, но после генной терапии продолжительность их жизни увеличилась до 499 дней (разница 59%). С наследственной мыши жили 315 и 455 дней соответственно (44%).
Одновременно эта же лаборатория довела до стадии КИ другую разработку - миРНК, которые не дают клетке синтезировать белок PrP, разрезая кодирующую его мРНК. В мае 2026 г. началась фаза I, разработчики планируют набрать 15 добровольцев, у которых симптомы уже появились, но еще не привели к инвалидизации. Но главными будут исследования поздних фаз: препарат будут вводить пациентам, у которых еще не развились симптомы и которые могут больше выиграть от него.
Одновременно с этим развиваются и другие направления лечения прионных заболеваний. Одно из них - генная терапия с помощью G127V, мутации, которая делает PrP невосприимчивым к большинству прионных белков. Ее обнаружили у жителей Папуа-Новой Гвинеи, где бушевала эпидемия куру: мутация распространилась в результате естественного отбора. Еще одно направление - малые молекулы, которые должны препятствовать образованию агрегаций белка или стабилизировать форму PrP. Большинство этих исследований находится на очень ранней стадии, и до КИ им пока далеко. Но можно ожидать, что лет через 10 прионные заболевания перестанут восприниматься как дорога в один конец.