В мои годы редакция специализировалась на траурных фо-
торазворотах: как иностранные делегации провожают в после-дний путь Устинова, Андропова, Черненко...
Однажды наш маститый фотограф перепутал в подписях
корейцев с японцами...
Но в целом работа шла интересно, поднимались острые вопросы и темы, которые другие издания трогать опасались. Напри-мер, заметка о Молотове после многолетнего о нем молчания, многие считали, что он уже умер. Или о Джуне, когда перед ней закрылись все двери. Или об интересных тогда переменах в Грузии и Азербайджане.

В числе некоторых других я принял тогда на работу выпуск-
ницу журфака МГУ Елену хангу. Расчет был: с ее внешностью
и с ее английским иностранцы в Москве могут принять ее за "свою" и быть более откровенными при интервью. Так что она специали-зировалась поначалу на беседах с гостями столицы. Но ее твор-ческий диапазон оказался гораздо шире.
Никакой цензуры редакция не чувствовала. Газета попала на "слепое пятно" цековского "глаза". Она, очевидно, не входила в списки подопечных Отдела пропаганды, а мимолетный Отдел международной информации был больше занят борьбой за выживание в структуре ЦК КПСС, чем руководством кем-либо.

За рубежом читатели у газеты были в основном в Индии.
Там в Бомбее и Мадрасе были даже клубы читателей "МН". А в Советском Союзе газету все знали по ежегодным соревнованиям по спортивной гимнастике и фигурному катанию на приз "МН", показывавшимся по телевидению.

В 1986 году меня пригласили в Министерство иностранных дел возглавить Управление информации МИД СССР. В какой-то мере я остался в АПН — пресс-центр МИД занимал правое крыло того же здания. А газета в новых условиях и с новым редактором сделала поворот на 180 градусов, отвернулась от зарубежного читателя, повернулась лицом к дому, стала одним из "флаг-манов" перестройки. Но потеряла иностранные издания, кроме
Усеченного английского.