Волюнтарист

«Вы что, хотите как в Мексике с картелями?!» или любимая страшилка консерватора

У авторитарного этатиста-консерватора картина мира предельно проста: есть доброе, заботливое Государство в белом пальто, а вокруг одни кровожадные картели. И если хоть немножко ослабить хватку Левиафана, завтра к вам в окно постучится боевик с мачете. Один такой персонаж недавно на полном серьёзе выдал в чате: «Почти любой картель будет кровавее и жёстче, чем почти любое государство в ЛатАме». Но давайте снимем розовые очки и проведём короткую экскурсию по реальной истории Латинской Америки.
 
Откуда вообще взялись картели? Начнём с неприятного для фанатов «крепкой руки» факта: картели – это прямое детище государственного запрета. Именно государство своей «Войной с наркотиками» («War on Drugs») криминализовало добровольный обмен, уничтожило легальные институты разрешения споров и подарило бандитам триллионную маржу на чёрном рынке. Когда вы запрещаете товар, на который есть гигантский спрос, споры о контрактах решает не арбитражный суд, а пулемёт 50-го калибра. Картели – это не «триумф дикого рынка», а неизбежная опухоль на теле тотального этатистского регулирования.
 
Но даже при всём своём ужасе ни один наркокартель в истории не дотянулся до масштабов мясницкого ремесла, в котором десятилетиями упражнялись латиноамериканские диктаторы. Пока картели сводили счёты друг с другом за каналы трафика, «законные власти» с шевронами и печатями методично перемалывали целые народы. Посмотрим на конкретные примеры.
 
Гватемала (Эфраин Риос Монтт): генералы развернули такой государственный террор против индейцев майя, что международный суд признал это прямым геноцидом. Итог государственного «порядка» – свыше 200 000 убитых и стёртые с лица Земли деревни. Никакому Лос-Сетас такое и во сне не снилось.
 
Аргентина (Хорхе Видела): знаменитая «Грязная война». Около 30 000 «исчезнувших». Людей пытали на секретных базах, накачивали транквилизаторами и живьём сбрасывали с военных самолётов в океан («полёты смерти»). Это делали не татуированные гопники из трущоб, а офицеры регулярной армии на госокладе.
 
Уругвай (Хуан Мария Бордаберри): этот чиновник превратил процветающую страну в гигантскую тюрьму, где пыткам или допросам подвергся каждый пятидесятый гражданин, а страна вышла на первое место в мире по проценту политзаключённых на душу населения.
 
Парагвай (Альфредо Стресснер): 35 лет комендантского часа, концлагеря и тысячи замученных.
 
Добавьте сюда скоординированную сеть гостеррора «Операция Кондор», расстрельные рвы Фиделя Кастро на Кубе и рукотворный голод социалистов в Венесуэле. Государство любого идеологического спектра, почуяв безнаказанность, превращается в фабрику по утилизации людей.
 
А особенно странно наблюдать, как некоторые люди, называющие себя «правыми» или даже «либертарианцами», пускают слюни на генерала Аугусто Пиночета и шутят про вертолёты. Только вот Пиночет – обычный кровавый держиморда. Раздавленные права собственности, экспроприации, концлагеря на стадионах и тысячи замученных людей – это прямое отрицание свободы, а не её защита. А что касательно «экономического чуда»? В 1982 году его гениальное ручное управление привело к сокрушительному кризису: безработица под 30%, крах финансовой системы и массовая национализация банков генералом-«рыночником». Настоящий, устойчивый экономический рост Чили начался только тогда, когда военная хунта убралась из кабинетов, а институты стали открытыми.
 
Никто не станет спорить, что картели совершают чудовищные преступления. Но их насилие хотя бы ограничено ресурсами и логистикой. У государства же есть печатный станок, пропаганда, монополия на оружие и юридический иммунитет. И когда эта машина срывается с катушек, счёт жертв идёт не на сотни, а на сотни тысяч. Ни один наркобарон от Эскобара до Эль Чапо чисто технически не способен сотворить то, что буднично делает чиновник с армией и гербовой печатью.

Как страх перед диктатурой довёл цивилизацию до паралича

Священная корова современной политологии – это панический страх перед «концентрацией власти в одних руках». Нам всегда вбивали в голову догму: если у руля стоит один человек, то завтра обязательно наступит тирания. Поэтому нужно возвести огромную пирамиду из сдержек, противовесов, надзоров, парламентских комитетов и независимых регуляторов. Звучит вроде бы хорошо? Только теперь выгляните в окно. Или попробуйте согласовать строительство моста, завода или хотя бы новой ветки трамвая.
 
В реальности эта мечта конституционалистов обернулась тем, что институциональные экономисты называют ветократией (vetocracy) – системой, где у десятков ведомств, комиссий и чиновников есть священное право наложить вето и заблокировать процесс, но ни у одной живой души нет власти что-либо построить.
 
Взгляните на калифорнийский скоростной поезд (California High-Speed Rail). Проект торжественно утвердили ещё в нулевых, закопали в землю десятки миллиардов долларов, а путей почти нет. Почему? Потому что каждый местный совет, профсоюз, инспекция по спасению редких лягушек и департамент исторического наследия годами выбивали уступки и судились за каждый метр земли. В Великобритании со строительством железнодорожной магистрали HS2 вышло ровно то же позорище: на отчёты, экологические согласования и бюрократические бодания ушло больше сил и денег, чем на металл и щебень.
 
И ради чего общество платит этот чудовищный налог на трение? Чтобы снизить риск появления самодура? Только подобная ликвидация риска возникновения диктатуры оборачивается полным параличом развития.
 
Экономист Альберт Хиршман когда-то описал фундаментальную развилку: Voice vs. Exit («право голоса» против «права выхода»). Современный этатизм слепо верит в «голос»: ходите на выборы, строчите петиции, участвуйте в общественных слушаниях, терпите бесконечные согласования. Либертарианский подход переворачивает эту логику с ног на голову: не нужен этот голос, дайте человеку нормальный выход!
 
Какая вообще разница, как устроена власть внутри юрисдикции? Пусть там правит парламент из трёхсот говорунов, совет директоров, генеральный директор или единоличный монарх. Если этот правитель не применяет агрессивного насилия, не нарушает подписанный контракт и не держит людей силой, ему не нужны никакие искусственные парламентские поводки. Лучший контролёр качества власти – это не прокурор и не оппозиционный депутат, а возможность клиента в любую секунду развернуться, хлопнуть дверью и унести свои деньги и таланты в другое место.
 
Идеал этой концепции ещё в XIX веке описал бельгийский экономист Поль Эмиль де Пюидт, назвав её панархией. Это модель полной экстерриториальной конкуренции: вы выбираете себе юрисдикцию и правовой режим точно так же, как сегодня выбираете тариф мобильной связи или страховую компанию. Не нужно никуда уезжать – просто расторгли контракт с одним поставщиком законов и перешли к другому прямо в своей квартире.
 
Пока технологии и мир дозревают до чистой панархии, нам жизненно необходимо толкать хотя бы радикальную территориальную децентрализацию и ультра-федерализм. Посмотрите на Швейцарию с её независимостью кантонов. Или на Лихтенштейн, где у князя огромные, почти абсолютные полномочия, но у каждого крошечного муниципалитета есть прямое конституционное право на сецессию – взять и выйти из состава княжества. И князь ведёт себя как шёлковый! Потому что понимает: если он перегнёт палку – подданные помашут ручкой вместе со своими налоговыми отчислениями. Или гляньте на проекты свободных частных городов вроде «Просперы» в Гондурасе, где отношения строятся на договоре, а не на хотелках чиновничьей гидры.
 
Поэтому хватит пытаться нацепить тысячу цепей на шею одного неповоротливого государственного левиафана – от этого он не становится ручным, он просто впадает в кому и давит всех своей тушей. Миллион мелких юрисдикций с абсолютной свободой выхода справятся с прогрессом несравнимо лучше.

«Снижать налоги нет никакого смысла: жадные корпорации тут же поднимут цены и выкачают из тебя всё до последней копейки»

Наверняка вы слышали подобные «шедевры» этатистской мысли. Стоит заикнуться о том, что государство дерёт с обычного работяги три шкуры через налоги, акцизы и поборы, как тут же появляется защитник «сильной руки». Он уверенно заявляет, мол, если отменить условный НДС или снизить поборы, обычные люди богаче не станут, ведь капиталисты только ждут этого, чтобы мгновенно переписать ценники на хлеб, бензин и кроссовки ровно на сумму полученной экономии. Но давайте разберём эту сказку на винтики, потому что здравого смысла в ней определённо мало.
 
Начнём с того, что коммерческая фирма не ждёт снижения налогов, чтобы внезапно начать максимизировать прибыль. Она пытается выжать максимум прямо сейчас, каждую секунду. Почему чашка кофе в кофейне у дома стоит 200 рублей, а не 800? Не из-за безграничной любви баристы к пролетариату. Цену сдерживают три рыночные силы.
 
В первую очередь у него есть конкурент через дорогу, который с радостью сварит тебе кофе за 190, чтобы забрать твои деньги себе вместо него. Также есть товары-заменители (купить банку растворимого, заварить чай в термосе или взять энергетик). Наконец, у тебя есть право послать кофейню к чёрту и не покупать ничего вовсе.
 
Как видим, если продавец может без потери клиентов поднять цену завтра, он сделает это сегодня. Если он не сделал этого сегодня – значит, рынок не позволяет.
 
Любители регуляций также искренне верят в миф, что цена товара равна сумме всех денег, оставшихся в кармане покупателя. Если бы это было так, в странах с низкими налогами абсолютно всё стоило бы в разы дороже на величину налоговой экономии. Но реальность устроена ровно наоборот. В низконалоговом Дубае техника и автомобили часто стоят намного дешевле, чем в зарегулированной Европе, где к цене прикручен конский НДС, драконовские пошлины и сбор за экологическую утилизацию упаковки.
 
Налоги – это издержки. И для тебя, и для бизнеса. Когда налоги снижаются, производство и доставка товаров становятся дешевле. И на свободном рынке мгновенно находится предприимчивый наглец, который сбрасывает цену на 5–10%, чтобы переманить к себе вообще всех покупателей в районе. Именно жажда наживы заставляет капиталистов конкурировать за твой рубль и сбивать цены, а не устраивать масонские картельные заговоры.
 
Также есть один интересный парадокс. Тот же самый человек, который требует не трогать налоги, иначе бизнес тут же взвинтит цены и всё заберёт, буквально в следующем сообщении заявляет, что для улучшения благосостояния людей надо просто поднять необлагаемый минимум, ввести льготы и раздать людям адресные субсидии.
 
То есть, если чиновники перестанут отнимать у тебя 300 долларов налогами – жадные корпорации мгновенно заберут их через повышение цен. Но если те же самые чиновники оставят тебе эти 300 долларов в виде «государственной льготы» или «пособия» – корпорации внезапно ослепнут, застесняются и пройдут мимо? Какой волшебный датчик в кармане обычного работяги отличает «доллар от снижения налогов» от «доллара от социальной подачки»? Почему в одном случае бизнес моментально всё сожрёт, а в другом покорно оставит деньги человеку? В этом нет никакого смысла.

В сухом остатке вся эта байка держится на дремучем патернализме, мол, человека без вариантов кто-то должен ограбить. Либо родное государство (якобы ради всеобщего блага), либо злой торговец. Только вот разница фундаментальна. Государство забирает твои деньги под угрозой тюрьмы и дубинки – у тебя нет кнопки «отписаться». А корпорации ты отдаёшь деньги добровольно. Ты голосуешь своим рублём. Задери супермаркет цену на гречку втрое – он останется с гниющим складом и дырой в балансе, потому что люди пойдут в соседний ларёк.
 
Чем больше денег остаётся обычным людям, тем больше власть оказывается в их руках. Власть копить капитал, инвестировать, поддерживать честных производителей и наказывать рублём зарвавшихся монополистов!

Почему требование отменить ВСЁ – единственно разумное

Наверняка вы замечали одну вещь в спорах с любителями сильного государства. Им говоришь, что бизнес задыхается, люди беднеют, кругом бюрократический морок. А они неожиданно обижаются и с возмущением выдают что-то такое: «Ты что, против того, чтобы повар мыл руки перед готовкой?! Хочешь, чтобы дети травились в школьных столовых?!».
 
Это главный парадокс любого госрегулирования, на котором этатисты всех мастей катаются уже не первое столетие: если взять почти любую государственную норму отдельно, под микроскопом – она покажется верхом гуманизма, заботы и здравого смысла. Разве так сложно подписать пять страниц согласия на обработку персональных данных перед тем, как участковый терапевт заглянет в горло? Разве трудно наклеить крошечный QR-код «Честного знака» на бутылку кефира? Разве палец отсохнет кликнуть на дурацкую плашку «Мы используем файлы cookie», заботливо придуманную брюссельскими чиновниками?
 
Но попробуем сложить это всё вместе. Представьте обычного человека, который решил открыть маленькую пекарню или варить кофе для соседей по району. Для него тут же начинается ад в виде четырёх разных раковин на шести квадратных метрах кухни (для мытья рук, посуды, зелени и, видимо, чтобы умылся проверяющий инспектор), журнала учёта температуры холодильников, журнала учёта дезинфицирующих средств, специальной оценки условий труда для бариста, а также маркировки каждого круассана, бутылки воды и пачки масла.
 
В отрыве от реальности каждое требование обоснуют «слезой ребёнка». Но суммарно они превращают предпринимателя в дёрганого параноика, который 90% сил и времени тратит не на вкусный кофе, а на то, чтобы не сесть в тюрьму из-за неправильно заполненной амбарной книги.
 
И это не только наша специфика. Посмотрите на Западную Европу, где десятилетиями не могут обновить насквозь сгнившую инфраструктуру: отремонтировать аварийный железнодорожный мост или протянуть новую ветку метро. Знаете почему? Потому что в процессе бесконечных согласований выясняется, что тень от строительного крана потревожит брачные игры редкого вида болотных улиток, а шум отбойного молотка нарушит душевный покой мигрирующих мышей. Инфраструктура рассыпается в труху, поезда сходят с рельсов, зато каждый экологический регламент на бумаге выглядит безупречно. Защита природы же! Вы разве против неё?!
 
Здесь мы упираемся в главную системную ловушку: почему регуляции в принципе невозможно отменять по одной? Попробуйте прийти в парламент и предложить: «Давайте отменим обязательный журнал средств дезинфекции для кофеен». Тут же к микрофону выскочит чиновник и завопит, что случится катастрофа и антисанитария, что либертарианцы хотят вернуть средневековую чуму. В отрыве от общего кошмара отдельная норма всегда выглядит полезной. Её вклад в удушение экономики кажется микроскопическим (разве так трудно подписать всего одну бумажку), зато вокруг каждой такой нормы уже сидит целая армия проверяющих, которые будут драться за неё насмерть.
 
Конечно, любители чиновничьего сапога будут крутить пальцем у виска и на предложение отменить всё и сразу, считая либертарианцев вообще безумцами. Но мы не безумцы, мы просто умеем считать и трезво смотрим на системные стимулы. Государственная машина устроена так, что она никогда не отдаст контроль добровольно, по капле и по чайной ложке. Пока наивные реформаторы годами бьются за отмену одного дурацкого регламента, бюрократы успевают принять пятьдесят новых под соусом очередной «заботы о населении».
 
Единственная позиция, которая имеет строго положительное математическое ожидание в реальном мире – это максимальный, бескомпромиссный радикализм. Либо мы требуем снести всю регуляторную удавку целиком как класс, либо этот бюрократический спрут окончательно задушит нас в своих «заботливых» объятиях. Спасти тонущего нельзя, снизив уровень воды в бассейне на два сантиметра. Нужно просто выбить пробку со дна!

Хватит оправдываться, или почему бардак – это круто!

Либертарианцев часто обвиняют, что без сильного государства у нас будут бардак и хаос. И мы почему-то обычно начинаем оправдываться, мол, никакого бардака не будет, у нас тоже будет порядок! Только этим мы ещё толком ничего не сказали, а уже уселись на скамью подсудимых. Это заведомо проигрышная стратегия, ведь когда оправдываешься, ты выглядишь проигравшим. Чужое обвинение задаёт правила разговора, а ты пытаешься заслужить снисхождение. Поэтому стоит пойти в атаку и сказать: бардак и хаос – это круто!
 
Разные школы, неожиданные идеи, непохожие люди, споры, эксперименты, новые способы жить – ради этого нам и нужна свобода, и таким «бардаком» надо только гордиться. У развития есть неудобная для начальства особенность: ему нужны варианты. В обществе тоже действует эволюционный механизм: возникают новые идеи и практики, люди проверяют их, перенимают, соединяют, переделывают. Разнообразие даёт материал для поиска, обратная связь помогает учиться. А когда разрешён только единственный способ, общество лишается возможности сравнивать. И для культурной эволюции, в отличии от биологической, достаточно лишь обменяться удачной идеей – ждать рождения следующего поколения не нужно.
 
Возьмём образование. Один ребёнок любит чёткое расписание, другой загорается физикой, собирая велосипед, третьему нужны маленькая группа и спокойный темп. Пусть будут разные школы, семейное обучение, мастерские, занятия через интернет. Пусть преподаватели пробуют новые методы, показывают результаты, перенимают находки друг друга. Родители и дети получают выбор. Удобство отчётности – так себе причина стричь всех под одну гребёнку.
 
Научно-технический прогресс выглядит примерно так же. Программисты публикуют код, коллеги находят ошибки, кто-то собирает на этой основе новый инструмент. Разные лаборатории проверяют разные гипотезы. Конкуренты становятся партнёрами, любитель подсказывает специалисту неожиданное решение. Полезно, когда у человека с идеей есть несколько дверей, в которые можно постучать. Ведь нельзя заранее утвердить план озарений.
 
В медицине и биотехе такая возможность особенно дорога. Каталин Карико годами сталкивалась с отказами в финансировании исследований РНК, но позднее её совместная работа с Дрю Вайсманом помогла создать РНК-вакцины и принесла им Нобелевскую премию. Вывод здесь простой: нужны разные исследовательские группы, подходы и источники денег. У исследователя должна быть возможность оспорить привычный подход и найти поддержку для другой гипотезы. Одна комиссия вполне может ошибиться, поэтому было бы ужастно вручить ей ключи от всех лабораторий.
 
А уж тем более важно разнообразие в городах. Жильё, небольшие магазины, мастерские, кафе, двор с деревьями – у каждой части района своя жизнь. Представьте, что жители могут договориться о саде во дворе, предприниматель – оживить пустующее помещение, соседи – испытать новое использование общей площади. Попробовали, посмотрели, кому стало удобнее и кому мешает, исправили. Район получает возможность меняться постепенно, с учётом опыта тех, кто там живёт.
 
С социальными нормами ещё интереснее. Кто-то живёт большой семьёй, кто-то один, кто-то делит быт с друзьями. Один человек меняет профессию в пятьдесят, другой выбирает роль отца, который занимается детьми, пока мать строит карьеру. Благодаря таким людям у остальных расширяется представление о возможной жизни. Даже если лично нам хорошо по-старому, чужая свобода выбора делает мир просторнее.
 
Конечно, у этого разнообразия есть рабочие условия: добровольность, уважение к чужим правам, ответственность за причинённый вред, возможность критиковать и отказываться. Благодаря им можно пробовать, замечать ошибки и исправлять их. Хорошо жить в обществе, где можно сказать: «А давайте попробуем иначе». Там, где новая идея получает шанс, а несогласный может найти единомышленников и сделать по-своему. Если всё это называется «бардаком и хаосом» – нам стоит принять их с гордостью!

Чит-код Сэма Альтмана: как продать чиновникам свободу под видом «национальной безопасности»

Недавно в судебной системе США сработала настоящая идейная бомба, которая может помочь продвижению либертарианских идей. Газета New York Times пожаловалась в суд, мол, OpenAI посмела без спроса и платных лицензий учить свои нейросети на их текстах. Казалось бы, рутинная история, судьи в мантиях должны были просто натянуть бизнес на копирайтную швабру, как они делали это всегда.
 
Но на этот случай среагировал Минюст США и подал официальное заявление в поддержку OpenAI. Как было заявлено, нормы права, которые существенно затрудняют развитие устойчивой индустрии ИИ в Соединённых Штатах, угрожают национальной безопасности и дают конкурентное преимущество зарубежным противникам. А если переводить с чиновничьего на человеческий, то получим следующее: раз Китай плевать хотел на лицензии и учит свои модели на всём подряд, то душить собственные технологические компании по просьбе копирастов лишь приведёт к тому, что нас сомнут.
 
Давайте оценим красоту этого исторического момента. Либертарианцы десятилетиями твердили, что так называемая «интеллектуальная собственность», патенты и копирайт – это не священная частная собственность, а искусственная феодальная привилегия, чиновничья грамота от стационарного бандита, которая душит инновации и продаёт воздух. И вот внезапно сам бандит осознал: его любимая удавка для предпринимателей превратилась в петлю на его собственной шее.
 
Сэма Альтмана никто в здравом уме не назовёт рыночником – он обожает договариваться с кабинетами и грести субсидии. Но он случайно показал нам отличный баг в операционной системе государства, который либертарианцам пора брать на вооружение. Назовём его «манёвром национальной безопасности» и посмотрим, как эта политтехнология элегантно выкашивает любые запреты.
 
Начнём с налогов и поборов. Стоит перестать ныть, что это грабёж. Лучше заходить с козырей, мол, высокие налоги – это чистая диверсия в пользу геополитических соперников! Капиталы и инвесторы пакуют чемоданы в ОАЭ и Гонконг, а значит на какие шиши мы завтра развернём вычислительные кластеры и оборонные заводы?
 
Бюрократии медицинских чинуш (FDA и аналогов в других странах) это тоже касается. Раз они по десять лет маринуют сертификацию лекарств, вакцин и генной инженерии, то тем самым ставят под угрозу выживание нации перед лицом биооружия врага!
 
Или может, запретители снова хотят разоружить граждан? Только вот в эпоху гибридных конфликтов вооружённый до зубов народ – это бесплатная, распределённая и неуничтожимая армия территориальной обороны. Посмотрите на швейцарцев: ствол в каждом доме превращает любую внешнюю интервенцию в ад. Раздача автоматического оружия без справок только укрепляет суверенитет!
 
А иммиграционные препоны? Держать иностранных инженеров, математиков и учёных годами в очередях за визами – подарок нашим врагам. Мы обязаны высасывать мозги по всему миру промышленным пылесосом. Любой неприятный специалист завтра будет собирать ракеты для чужой армии. А значит открыть границы для квалифицированных кадров – вопрос обороноспособности!
 
Можно даже вспомнить про скоростные ограничения. Думаете, перегиб? Но следите за руками: ограничения на трассах в 60–90 км/ч искусственно тормозят логистику, крадут миллионы рабочих часов и держат водителей в стрессе. А хронический стресс доказанно убивает тестостерон, рождаемость идёт ко дну. Вопрос: откуда военкомат через двадцать лет собирается брать солдат, операторов дронов и инженеров? Значит скоростной лимит на пустом шоссе – это прямой подрыв демографического и мобилизационного потенциала!
 
Звучит цинично. Но какая разница, под каким соусом мы выламываем решётки регуляторного загона, если на выходе расширяется реальная свобода действий? Стационарный бандит никогда не отдаст свои полномочия из уважения к нашим трактатам. Но он с великой радостью растопчет копиразм, поборы и лицензии, если искренне поверит, что иначе его сожрёт конкурент.

Лицензия на собственный рот: иллюзии о свободе слова в США пора хоронить

Тяжело не заметить, что у наших отечественных либералов есть одна неизлечимая форма карго-культа. Они до сих пор свято верят, что за океаном выстроен сияющий град на холме, где Первая поправка к Конституции США защищает любого гражданина лучше, чем танковая броня. Мол, в «цивилизованном мире» даже самый мстительный президент или зарвавшийся чиновник не посмеет заткнуть рот телеведущему, а свобода вещания на миллионную аудиторию – это незыблемая священная корова. Но похоже, им пора снять с себя розовые очки.
 
На днях в США развернулась показательная драма, которую уж точно не могут проигнорировать даже свидетели «свободной Америки». Популярнейшее вечернее шоу Джимми Киммела на национальном телеканале ABC взяло и вырезало из эфира полноценное интервью с кандидатом в Сенат от Демократической партии Джеймсом Таларико. Испугались не бойкота зрителей и не капризов рекламодателей. Руководство медиагиганта в панике выкинуло разговор из эфирной сетки на задворки Ютуба лишь потому, что чиновники из администрации Трампа недвусмысленно щёлкнули затвором регуляторной дубинки под названием FCC (Федеральная комиссия по связи).
 
Но как же Первая поправка, по которой государство не имеет права затыкать кому-либо рот? Следите за руками, ведь перед нами классический фокус государственного шулерства. Зачем Левиафану тупо запрещать слова, если можно подчинить себе инфраструктуру? Чиновники не приходят в студию с криками о введении цензуры. Нет, они просто вежливо говорят, что радиоэфир – это дефицитный общественный ресурс, что есть священное «правило равного эфирного времени» (Equal Time Rule) и доктрина служения общественным интересам. А ещё что у местных телестанций сети ABC как раз подходят сроки продления вещательных лицензий, и будет крайне досадно, если комиссия усмотрит в их вечерних шутках политический перекос и затянет проверку на пару-тройку лет.
 
Новый назначенец Трампа на посту главы FCC Брендан Карр демонстративно выкинул в помойку многолетние поблажки для развлекательных новостей и открыто пригрозил холдингу Disney аннулированием лицензий. И что сделала многомиллиардная корпорация? Мгновенно поджала хвост и занялась примитивной самоцензурой.
 
Тут самое время открыть либертарианскую классику. Ещё в 1959 году будущий нобелевский лауреат Рональд Коуз выпустил разгромную научную работу о создании FCC. Коуз буквально на пальцах доказал: радиочастотный спектр ничем фундаментально не отличается от земельных участков. Это обычный ограниченный ресурс, который должен принадлежать вещателям на правах полноценной частной собственности по принципу первого использования (гомстеда). Все накладки, шумы и споры о частотах элементарно решаются через институт частной собственности и суды – без единого министерского паразита.
 
Но американское государство ещё век назад намеренно национализировало радиоволны, объявив их «общественным достоянием». Зачем? Ответ очевиден: исключительно ради политического контроля. Чтобы над каждым, кто берёт в руки микрофон, висел дамоклов меч чиновничьей милости, и при этом никто не мог возмущаться, что тем самым нарушается какая-то там поправка.
 
Либертарианцам пора зарубить себе на носу: государственная лицензия – это абсолютный оксюморон для свободы. Что такое лицензирование по своей природе? Государство сначала силой крадёт у вас естественное право говорить, вещать, торговать или производить, а затем за деньги и клятву в покорности продаёт вам клочок гербовой бумаги: «Ладно, пока разрешаем, но будешь плохо себя вести – отберём». Право, низведённое до статуса лицензируемой подачки от чиновника, мгновенно перестаёт быть правом.
 
Поэтому пора наконец вытравливать из себя провинциальный карго-культ и перестать молиться на звёздно-полосатый флаг. Американский этатизм – точно такой же хищный стационарный бандит, просто научившийся прятать свои когти за сложными бюрократическими процедурами.

Дело Линдси Клэнси: как оправдание убийства возвращает женщин в Средневековье

Представьте себе тихий городок Даксбери в штате Массачусетс. Дорогие дома, ухоженные газоны, идеальная картинка американской мечты. В одном из таких домов жила Линдси Клэнси – медсестра из родильного отделения бостонской клиники, образцовая мать троих детей.
 
Но в январе 2023 года всё пошло не так. Линдси отправила мужа забрать заранее заказанный ужин в ресторане и забежать в аптеку за детским сиропом – обычное бытовое дело на двадцать минут. Как только за мужчиной закрылась дверь, заботливая мать спустила в подвал пятилетнюю Кору, трёхлетнего Доусона и восьмимесячного Каллана, после чего методично задушила каждого из них спортивными лентами. Затем она неглубоко полоснула себя по запястьям и шее, и картинно прыгнула из окна второго этажа. Дети погибли в страшных муках, а вот сама Линдси выжила – отделавшись переломом позвоночника и инвалидностью.
 
Казалось бы, перед нами чудовищная трагедия, пример разрушительного помешательства и судебный прецедент. Но тут выкатился хор радикальных феминисток. Начался натуральный шабаш: сотни активисток в розовых футболках у здания суда, рыдания в соцсетях, кампания под лозунгом «Поверьте ей» и упоительные миллионные сборы.
 
А вишенкой на этом торте безумия стала их генеральная юридическая линия. Дамы на полном серьёзе заявили, что Линдси абсолютно невиновна, судить её нельзя, а принудительно лечить – это буквально фашизм, сексизм и патриархальное насилие. Почему? Потому что «это всё гормоны, послеродовой психоз, биология затуманила рассудок, женщина в таком состоянии собой не управляет, поэтому никакой ответственности не несёт».
 
Только вот представим, что же будет значить, если мы примем такую логику. А значит это то, что государство обязано немедленно признать женщин юридически недееспособными существами. Если гормоны делают их невменяемыми берсерками без контроля над собственным телом, то какой им избирательный бюллетень? Какое право водить полуторатонный автомобиль на оживлённой трассе? Какое право подписывать кредитные договоры, владеть недвижимостью или занимать ответственные должности? Линдси, на минуточку, сама работала медсестрой и ставила капельницы чужим детям!
 
Таким аргументом радикальные феминистки буквально требуют вернуть эпоху раннего средневековья, когда женщина считалась юридическим придатком, домашним питомцем, за чьи разрушительные выходки должен отвечать законный хозяин – отец или муж. Так неужели современные эмансипированные активистки реально мечтают о статусе породистого скота, лишь бы отмазать от ответственности детоубийцу?
 
Теперь самое горькое во всей этой истории: этого кошмара вообще не должно было случиться! Вы, наверное, сейчас подумали, что мы снова начнём рассказывать про необходимость усиления механизма ингибирования насилия, но это решает лишь половину задачи. Ограничив уровень агрессии, вы спасаете жизнь ребёнка, но не спасаете его от эмоционального ада.
 
При тяжелейшей послеродовой депрессии мать остаётся выжженной пустыней. Она физически не способна любить младенца, ребёнок вырастает с покалеченной психикой от эмоциональной депривации, а сама женщина тихо сходит с ума от чувства вины. И здесь на сцену должно выходить настоящее долгосрочное решение – препараты для усиления привязанности (бондинга). Нейробиология формирования привязанности на основе окситоциновых и дофаминовых петель известна науке уже лет тридцать, если не больше. В создании таргетных препаратов для возбуждения привязанности нет абсолютно никакой магии.
 
Но, как вы, наверное, уже догадались, стационарный бандит надёжно держит шлагбаум закрытым. Регуляторы вроде FDA – трусы и бюрократы, которые панически боятся любых инноваций, заставляют людей десятилетиями глотать формулы полувековой давности. Они требуют миллиардов долларов и десятилетий бюрократических унижений лишь на одни формальные согласования.
 
Таким образом, из-за государственных регуляторов проблема остаётся нерешённой, а история Линдси Клэнси грозит однажды повториться снова.