Заквашен на книгах

⬆️ Нелли Зайцева пригласила в свою рубрику, где я с радостью наследила.

Неллины книги «Моя бабушка – инопланетянка» и «До встречи на Сириусе» прочитаны, их переплеты загублены, одно спасение книжечкам – милые моему сердцу автографы.

И вам советую.

Первую читать с детьми, вторую – БЕЗ!

Считается, что Джеймс Барри популяризовал имени «Венди». Пятилетняя девочка Маргарет, дочь поэта Уильяма Эрнеста Хенли, друга нашего писателя, называла Джеймса «friendy-wendy». Не выговаривая это как следует, она произносила что-то вроде «fwendy-wendy», и в память об из дружбе (Маргарет умерла от менингита совсем крохой, в возрасте шести лет) Барри назвал одну из главных героинь своей истории. И, верно, можно подумать, что близких Барри преследовал злой рок...

Другой человек, который связывает Джеймса Барри и Уильяма Хенри, это Р. Л. Стивенсон, автор легендарных приключенских романов. Поэт Хенри стал прототипом Джона Сильвера в «Острове сокровищ», таким образом попав и в историю о Питере Пэна, который вместе с мальчишками сражался с пиратами, главаря которых боялся сам Сильвер. Затерянный среди снов и фантазий остров Нетинебудет имел «точный» адрес. Питер озвучил его Венди так: «Второй поворот направо, а потом прямо, до самого утра». Именно такой адрес назвал Роберт Льюис Стивенсон, зазывая Барри в гости.

Но вернемся к Джеймсу Крюку, грозе всех пиратов. Жертва хорошего воспитания, мечтавшая одержать победу над природной заносчивостью и самоуверенностью, олицетворением которой был дерзкий Питер Пэн, в итоге пострадала от времени, следовавшего по пятам. Если для Крюка борьба с мальчиком была целью номер один, Питер вскоре забыл своего заклятого врага. Сколько Венди ни пыталась напомнить ему о великом и грозном пирате, память Питера не отзывалась.

Так же Питер забыл и свою фею Динь, слишком маленькую, чтобы одновременно испытывать больше одной эмоции.

Вообще в историях о Питере сложно найти людей, не изувеченных какими-либо пороками. Пожалуй, только образ матери, преданно ожидавшей трех своих детей, улетевших с Питером, остался безоговорочно светлым.

Отца Венди, Джорджа и Майкла, авторская любовь практически не коснулась. Вспыльчивый мужчина во многом сам оказался виноват в пропаже детей, однако даже наказание, которому он себя впоследствии поверг, запершись в собачьей будке с клятвой не выходить из тесного домика, пока не вернутся дети, кажется самому автору сомнительным поступком. Возможно ли, что это искусственное ограничение поддерживается теперь совсем другим чувством, а именно тщеславием, тенью следовавшим за обрушившейся на него популярностью, нежели истинным раскаянием?

Наверно, неслучайно иногда Джеймса Крюка и мистера Дарлинга, отца сбежавших детей, играет в одной и той же постановке или экранизации один актер. Кажется, те сомнения, которые гложут обоих персонажей об истинности чувств, объединяют свирепого одинокого пирата и вспыльчивого любящего отца, как аверс и реверс одной медали, который Питер волен носить на груди любой стороной, какая ему нынче ближе. Известно, что в своих играх Питер Пэн мог легко перейти на сторону противника, чем ставил в замешательство обе сражающиеся стороны.

Наверно, о Питере Пэне можно говорить бесконечно. Никакие логические дыры этого мира не заставят меня разлюбить его. Лучший коктейль безумия, отрицания, отваги, заклятия и поиска утраченного.

Наверно, на этом сделаю над собой усилие и закончу питерпэновскую простыню, однако, все ли я об этом сказала? Решительно, нет!)

Питер Пэн – это не законченная в привычном нам понимании книга. Мэтью Барри создал целую коллекцию историй о Питере, и это не только тексты. Писатель также увлекался фотографией, и снимки его юных друзей – тоже часть лора о Питера Пэна и потерянных мальчишках.

Пьесы о Питере Пэне неоднократно ставились на сцене, и в дошедших до нас повестях чувствуется игра с публикой, то есть интерактивность, характерная для театра, где чаще, чем, например, в кинематографе, принято «ломать четвертую сцену».

Например, сцена с оживлением феи Динь-динь, выпившей отравленное Крюком лекарство, которое предназначалось ее любимому мальчику.

— Вы верите в фей? — крикнул он.
Динь даже привстала на кровати, до того ей не терпелось узнать, как решится её судьба.
Вдали зазвучали голоса. Ей показалось, что они кричат: „Да! Да!“ Но вдруг она ошиблась?
— Как по-твоему, что они кричат? — спросила она Питера. И тогда он крикнул во весь голос:
— Если верите, хлопните в ладоши! Не дайте Динь умереть!
В ответ раздались громкие хлопки. Раз, два, три… Сколько их! А вон там не хлопают… А там даже свистят…

Дж. М. Барри «Питер Пэн и Венди» в переводе Н. Демуровой

Или финальная расправа с пиратами на корабле «Веселый Роджер», когда Малыш, один из потерянных мальчишек, считал теперь уже потерянных пиратов. Остановился он только на «одиннадцати». Представляю, как зал, хлопая и топая, вслух считает вместе с Малышом!

Приводя цитату, я неслучайно сделала акцент на фигуре переводчика. Для тех, кто, как я, обделен возможностью наслаждаться текстом оригинала, выбор перевода – отдельное искусство.

Что касается Питера Пэна, то на русском известны около полутора десятков версий (и, кстати, в первом переводе Питер именуется именно Паном в честь лесного бога, а не Пэном, как мы теперь привыкли его называть), но популяризированы две из них: пересказ Токмаковой для самых юных слушателей и читателей и близкий к оригиналу перевод Демуровой, который я нынче читала впервые ю, буквально посыпая голову пеплом и вопрошая себя, отчего именно за этот текст не взялась раньше. Он прелестен!

Еще до начала стрима, был вопрос о лакунах в русском тексте.

Единственное, что нашла я по разборам – это выброшенное слово «религия» в силу моральных настроений той эпохи.

Вот как описан Нигдешний остров у Демуровой, и что было в оригинале про Neverland у автора.

Во всём этом можно бы разобраться, но есть там ещё и первый день в школе, и отцы, и круглый пруд, и рукоделие, и убийства, и виселицы, и глаголы, после которых идёт дательный падеж, и шоколадный пудинг, и больное горло («Ну-ка скажи „а-а!“), и расшатавшийся зуб („Три пенса, если вырвешь его сам!“), и длинные брюки, и многое-многое другое. И то ли это разные части острова, то ли просто одна карта просвечивает сквозь другую, — но только всё это страшно запутано, особенно потому что всё это находится в движении.

It would be an easy map if that were all, but there is also first day at school, religion, fathers, the round pond, needle-work, murders, hangings, verbs that take the dative, chocolate pudding day, getting into braces, say ninety-nine, three-pence for pulling out your tooth yourself, and so on, and either these are part of the island or they are another map showing through, and it is all rather confusing, especially as nothing will stand still.

Второй момент, который мы нашли непосредственно на стриме вместе с Ирой, это признание Питера о том, что он любит Венди. Способен ли Питер любить, спросили мы друг друга, и я в качестве доказательства привела кусок из текста на русском. Однако, Ира поспешила меня разочаровать: в оригинале использовано не «love». Впрочем, кто сказал, что «fond» плохо выражает нежность и сентиментальную привязанность? Не знаю, я все еще в сомнениях. При всей эгоцентричности Питера мне хочется верить, что в глубине души он знает, что такое любовь.

„Она ужасно любит Венди“, — подумал Питер. Он был очень сердит на миссис Дарлинг: как она не понимает, почему Венди нельзя вернуться. Это было так просто: „Я тоже люблю её. Нельзя же её разорвать пополам!“

"She's awfully fond of Wendy," he said to himself. He was angry with her now for not seeing why she could not have Wendy.
The reason was so simple: "I'm fond of her too. We can't both have her, lady."

Продолжение 🔽

Джеймс Мэтью Барри – типичный представитель викторианской эпохи. Джеймс был девятым ребенком из десяти отпрысков крепкой рабочей семьи. Отцовский заработок ручным ткачеством позволил всем детям этого многочисленного семейства дать образование, хотя бы в форме азов «3R» – reading, writing, and arithmetic (неправильная аббревиатура основана на фонетике, а не орфографии).

Надо заметить, что человечество к этим самым литерам «R» приклеилось, как заколдованное, пытаясь любой ряд в самых разных областях своей деятельности проРРРычать.

Это и упомянутые
- минимальные навыки образования,
- и экологические постулаты управления отходами
- и принципы этического обращения с лабораторными животными
- стратегия управления питанием растений 4R Nutrient Stewardship
и прочая и прочая...

Хотя отец будущего писателя открыл сыну дорогу к образованию, в сердце Джеймса запечатлелся именно образ матери, и эта всепоглащающая сентиментальная привязанность определила его творчество и нерв историй о Питере Пэне.

Один из старших братьев Джеймса Барри погиб, так и не став взрослым: Дэвису Барри навсегда осталось 14. Шестилетний Джеймс пытался поддержать безутешную мать. Мальчик одевался в вещи Джеймса, подражал его манере говорить и насвистывать разные мелодии. Возможно, малышу просто хотелось вновь обратить на себя внимание самого важного в своей жизни человека, чей разум теперь всецело был занят другим сыном.

В конце концов единственной отрадой матери стала мысль о том, что Джеймс навсегда остался светлым и чистым человеком, невинным ребёнком. И для Джеймса Барри образ невзрослеющего мальчика и горе, которое сможет пережить только мать, прощая бессердечным детям любые шалости и невнимание, вся отдавшаяся ожиданию встречи, стали буквально навязчивыми идеями. Однако может ли сложиться творчество без одержимости?

Другой важной деталью биографии писателя является его дружба с детьми, для которых он и придумал истории о мальчике, не желающем взрослеть, сказочном острове, полном беззаботных приключений и вечного лета.

Похоже, такие вдохновляющие приятельства писателей с юными незамутненными особами – тоже типичная черта того времени. На ум сразу приходят Льюис Кэррол, написавший истории про Алису для своей маленькой подруги, в честь которой и назвал заглавную героиню сказок, и Корней Чуковский, чья душа и муза – это маленькая дочка Мурочка, умершая в страшных муках от туберкулёза, ибо тогда еще безраздельно царила доантибиотиковая эпоха.

Однажды в Кенсингтонских садах (знаю, звучит, как начало дурного анекдота или хоррора, но что поделать) Джеймс Барри познакомился с братьями Дэвис. Пять мальчишек стали его близкими друзьями. Барри не ограничился прогулками детей, которых всюду сопровождала няня, а познакомился с родителями своих новых друзей, чем вызвал немалое душевное напряжение отца мальчиков, который ревновал, что Барри затмил его детям собственного отца.

Впоследствии родители братьев умерли от онкологии, и Джеймс Барри стал опекуном мальчиков. Хотя все юные Дэвисы достигли совершеннолетия, многих из них ждали трагедии: смерть в боях и самоубийства.

Продолжение🔽

Каждый раз, когда я думаю, что большой текст как способ мышления умер, натыкаюсь на большой текст, который не обременен картинками (или он реально настолько гигантский, что картинки в нем просто растворяются, как в гадском слизнекубе), видеонарезками, музыкой и прочая и прочая.

И что-то там всегда написано такое классное и цепляющее, что я просто вздрагиваю, как осенний лист Паустовского из «Желтого света», и просто тихо падаю в полнейшем очаровании этим миром и людьми, которые видят и говорят вот так, большими текстами и ничего им для счастья больше не нужно.

Только хардкор. Оставлю всего два примера, но по щастию их гораздо больше вокруг меня, по крайней мере.

Текст номер раз не так уж и огромен, но он про детей и слова. Эта зарисовка мне невероятно откликается, потому что младшие вечно меня подначивают какими-нибудь новыми лексическими конструкциями. Да и эти домашки, нормы, правила...

А текст номер два близок мне по той же причине, только дети там в гораздо более широком смысле. И приложить этот подорожник можно не только к науке, от лица которой текст писан, но и любому человеку, который пытается передать знания дальше и дальше...

Пысы. Это конечно не большие тексты, как справедливо заметила Люся, а просто тексты. Сложно объяснить разницу и неожиданно общность этих двух понятий, но я их чувствую 😁

Неспешно читаю «Солонго. Тайна пропавшей экспедиции» Рудашевского. Книга относительная новая (по крайней мере, не из моего детства, а всего лишь десятилетней давности), но написана несколько в старомодной манере. Невозможно сказать, что события происходят в наши дни. Да еще и это слово докучливое «юноша» в отношении подростка, одного из главных героев приключенческого романа. Впрочем, допускаю, что со словом все в порядке, но мне оно как-то режет глаз в современной книге.

Однако, суть не в этом. А в том, сколько вспоминается по ходу чтения как раз из тех книг, что я читала в детстве.

Вот, скажем герои нашей экспедиции перебиваются на воде и ягодах, а сами подбадривают себя рассказами о сытном и нажористом вареве:

— Разворачиваешь из фольги мясо, — рассказывала Марина Викторовна. — Там, конечно, натекло соуса. Нужно слить его на картошку. Перекладываешь мясо на доску. Облизываешь испачканные в жиру пальцы. Удерживаешь мясо вилкой и режешь на кусочки — сантиметра три толщиной. Нож задевает чеснок, выдёргивает его из мяса — остаётся ямка. Отрезанный кусок падает на доску. Перекладываешь его на тарелку. Не забываешь доложить пропечённый чеснок. Не торопишься. Нужно ещё добавить картошку и горошек.
— Не надо, Марин, перестань, — поморщился Сергей Николаевич, едва успевавший сглатывать слюну. — Какая картошка, какой чеснок? Ты не понимаешь, что мы тут застряли?
— Просто хотела поднять настроение…

Е. Рудашевский «Солонго. Тайна пропавшей экспедиции»

Да ведь это же эпизод из Каверинских «Двух капитанов»! АБС уж не буду приводить, понятно, что и там «вкусно кушали и зубом цыкали».

— Королевская яичница, — загадочным шепотом говорит он. — Возьми желтки из восемнадцати яиц, смешай с бисквитом, прибавь горького миндаля, сливок, сахару и пеки в масле. Едал?
Мы отвечаем хором:
— Не едал!
Но сам повар из всех блюд предпочитает одно, называемое «водки выпить».

Но вот он снимает нашу манерку и нюхает пар. Случается, что, понюхав пар, он говорит не «отрава», а «могила» и выплескивает суп в кусты. Что же он скажет на этот раз? Нюхает, поднимает глаза к небу, молчит…
— Отрава!
Семь голов склоняются над манеркой, семь ложек по очереди лезут за супом. Едим!
Нельзя сказать, чтобы мы поправились к осени на таком рационе. Кроме Степы Иванова, который, как страус мог переварить что угодно, мы худели, болели и чувствовали себя очень плохо.
И все же эта было хорошее лето.

В. Каверин «Два капитана»

📚 Девять принцев Амбера
👤 Роджер Желязны

При маркировке 16+ книгу явно стоит взять в руки более юным читателям: событий много, слог простой и прямолинейный, жестокости поданы без смакования, а единственная интимная сцена описана одной обтекаемой фразой, не отвлекая читателя от простой и честолюбивой цели главного героя.

В борьбе за трон Амбера мы следуем извилистой дорогой принца Корвина, который принимает свою многочисленную семейку такой, какая она есть. А есть она такая, что каждый из братьев видит на троне себя любимого, и Корвин – не исключение. Если надо убить – убьет, если самому придется гнить в подземелье – проклянет обидчика, но даст заковать себя в цепи. Dura lex, sed lex. Сестрички у него тоже есть, но женские персонажи, по крайней мере в первом романе цикла, проработаны слабо, не тянут даже на тени основных игроков.

Девять принцев Амбера – первая книга цикла «Хроники Амбера» – заканчивается крючком, после которого следует сразу открывать второй том, так как автор останавливается на самом интересном месте, и читательского катарсиса не случается: срочно требуется продолжение.

Свои находки при всей простоте и прямолинейности здесь есть.

Мощный приход с колодой карт. В целом по ходу повествования колода карт является сильным сюжетообразующим элементом, и играет эта придумка хорошо, разве что в финале несколько избыточна, как мне показалось: уж слишком легко герой выпутался из своей передряги.

Про тьму не буду описывать, чтоб не спойлерить. Сильно.

Интересно придумано про Тени королевства – миры, которые не являются истинными, в том числе и наша Земля.

Читателя из нашей необъятной страны может отдельно порадовать упоминание русских в романе американского писателя («И тут мне вспомнилась зима нашей русской военной кампании, закончившейся полным поражением»)

Поскольку часть своей истории Корвин отмотал на Земле, при всей фантастичности Желязновского мира нашлись здесь привязки к нашему бренному эпосу: герой вспоминает конкретные исторические сцены мировых войн, слушает Зеленые рукава, читал Графа Монте-Кристо и отказывается уподобляться романтическому герою.

Знаю, многие выросли на романах этого цикла, и искренно сожалею, что мне книга попалась только сейчас. Если кому-то нужна история в отпуск, то смело можно брать Хроники Амбера. Главное в них – глагол, то есть действие.

Не то чтобы я был плох, нет. Я чертовски хороший фехтовальщик. Просто он был еще лучше.

(Типичная цитата романа)

Быть принцем Амбера — значит всегда быть гордым, бесконечно одиноким, не доверять никому.

(Прям вижу, как это цедит подросток, весь в черном, челка лезет на глаза, на зелёном лице – презрение ко всему)

Амбер, самый величественный город, который когда-либо был или будет. Амбер был всегда и пребудет вовеки; любой другой город в любой точке времени и пространства — лишь отражение, бледная тень одного из мгновений жизни Амбера.

(После Муровского Иерусалима у меня сильно задрана планка восхищения каким-либо городом. Нет, не так об этом надо писать. Хотя если сжать Иерусалим до нескольких слов – то, пожалуйста, можно пересказать его именно так).

Поняла, что не зафиксировала тут две важные для себя вещи. А, как водится, не сфотографировал – не поел, то бишь не помусолил внутри и снаружи – не пережил.

Итак, намбер ван, писатели и нейросети.

В целом, смотрела до поры до времени на это сквозь пальцы, слишком уж много я копаюсь в старых текстах, где встретить нейросетевой кусок не грозит банально в силу отсутствия такой технологии на момент творческого акта.

Однако, недавно я участвовала в жанровом конкурсе рассказов в сообществе, посвящённом фантастике, куда авторы скидывают свои тексты, которые публикуются анонимно на протяжении всего конкурса, и только на определенных чек-поинтах (окончание последовательных туров и финальное объявление результатов) авторство раскрывается.

Когда объявили окончательные результаты конкурса, автор, приславший текст-победитель, сказал, что рассказ полностью написан нейросеткой Claude модель Fable 5 (Max) по самому бесхитростному промпту и даже не редактировался человеком для чистоты эксперимента. И, мол, все, литература умерла, и как он сам, черт побери, по этому поводу грустит, если не сказать скорбит.

Я лично тот текст читала и полюбила, хотя многие негодовали, углядев в рассказе чистой воды нейрослоп. Но, зная, насколько часто сейчас всем окружающим мерещится ИИ там, где его нет и в помине, я по-прежнему продолжала радоваться чудесной истории, которая (лично меня) задела за живое. Но оглашение способа написания рассказа, разумеется, огорошило меня не меньше самого текста.

И теперь думаю, как отличить одно от другого и какие лично для себя критерии вывести приемлемости. Где заканчивается инструмент и начинается движение души. И важно ли «из какого сора растут стихи, не ведая стыда», или все же это у меня такая низкая планка: проглочу и не поморщусь?

Позишн намбер ту, как ни странно, тоже связана с фантастикой. Что ж, видимо, у нынче нас жизнь такая: куда ни плюнь, всюду попадешь в фантастику.

Недавнее перечитывание повести Стругацких «Понедельник начинается в субботу» привело к тому, что на многое нынешнее мне хочется закричать: да ведь это уже говорили!

Вот, скажем, пост, в очередной раз поднимающий вопрос о месте научпопа в мире науки. Ну, как поднимающий. Просто говорящий, что не место ему там, что есть он циркотня и имеет место разве что как отдохновение души, если не злоупотреблять. Хороший пост, мне понравился, ведь я только что сама вернулась с мероприятия, где занималась популяризацией биотехнологии 😁 🙈

А теперь открываем ПНВС.

Труднее было понять Выбегаллу с его болезненной страстью устраивать цирковые представления и публичные взрывы на потребу любопытным, лишённым возможности (да и желания) разобраться в сути вопроса.

Если не считать двух-трех изнурённых командировками абсолютников, обожающих давать интервью о положении дел в бесконечности, никто в институте, мягко выражаясь, не злоупотреблял контактами с прессой: это считалось дурным тоном и имело глубокое внутреннее обоснование.

Дело в том, что самые интересные и изящные научные результаты сплошь и рядом обладают свойством казаться непосвящённым заумными и тоскливо-непонятными. Люди, далёкие от науки, в наше время ждут от неё чуда и только чуда и практически не способны отличить настоящее научное чудо от фокуса или какого-нибудь интеллектуального сальто-мортале.

Наука чародейства и волшебства не составляет исключения. Организовать на телестудии конференцию знаменитых привидений или просверлить взглядом дыру в полуметровой бетонной стене могут многие, и это никому не нужно, но это приводит в восторг почтеннейшую публику, плохо представляющую себе, до какой степени наука сплела и перепутала понятия сказки и действительности. А вот попробуйте найти глубокую внутреннюю связь между сверлящим свойством взгляда и филологическими характеристиками слова «бетон», попробуйте решить эту маленькую частную проблемку, известную под названием Великой Проблемы Ауэрса!

АБС «ПНВС»

Потеря памяти наряду с разного рода безумием – одна из тем, которые меня триггерят не по-детски.

После романа «Любимое уравнение профессора» посмотрели фильм Кристофера Нолана «Мементо», снятый по рассказу его брата Джонатана «Мементо мори». Главного экранного героя этой картины мучает та же история, что и книжного профессора математики: кратковременной памяти не хватает не то, что на день, а даже на час. Однако, у писательницы Еко Огавы история получилась светлой и созидающей, у Нолана – с точностью до наоборот.

Оба героя оставляют себе записки и разного рода зацепки, напоминающие суть происходящего, но один одержим числами и, попав в новый абстрактный мир, конечно, сильно смущен, но находит друзей и вдохновляет окружающих, а другой чувствует себя в темной норе неверной памяти загнанным зверем, мстит за смерть близкого человека, таится и всех подозревает.

Оу, подумала я, проглотив эту пару, как изящно сложился тематический сет, и уже готова была переключится на что-то иное, но мне, похоже, стоило пристегнуть ремни, ибо тема решительно заявила о себе и не собиралась уходить со сцены после первого акта.

Мотаем дальше.

Камерный фильм, где встретились Депардье и Полански, «Простая формальность» также исследует тему потери памяти, но совершенно с другого ракурса. Главный герой не помнит, как оказался в лесу, и главное, почему он спасался бегством. Следователь вместе с ним распутывает историю, пока наконец герой не принимает невозможное, прекратив сопротивление и отдавшись течению жизни, у которого свои логичные реперные точки.

Следующим в ассоциативном ряду беспамятства оказался первый роман цикла «Хроники Амбера» американского фантаста Роджера Желязны, потому что я, как зачарованный кролик, всегда готова следовать за удавом книжных подсказок: в командировке именно наследие Желязны лежало на той полке, куда я постоянно бросала ключи. Мягкая потрепанная обложка, загнутые уголки и надломы. В общем, видно, что книгу эту любят и читают. Я, конечно, так не раз обманывалась, но это не мешает мне снова и снова проверять, что же таится под – неожиданной – обложкой книги, которую я и не планировала читать в ближайшую сотню лет.

Итак, что там по Амберу. Принц очнулся в больнице и не может вспомнить ни как он здесь оказался, ни вообще, кто он такой.

Тут, наверно, подошла бы мысленная рулетка, которую так любят крутить мои младшие дети: мама, а что бы ты выбрала – быть наследным принцем или не помнить кто ты, но Желязны соорудил комбо, и не прогадал.

Увлекательная история, написанная простым языком: не нужно продираться сквозь самолюбование автора собственными флером метафор, а можно просто решительно войти в ту дверь, за которой начинаются опасности и приключения.