Илья и Кирилл

НИКТО НЕ ПОДЫСКАЛ НАЗВАНЬЯ

Вслед посту Ильи про рококо. Я открыл для себя Антуана Ватто в старшей школе благодаря его самому большому поклоннику среди русских — Георгию Иванову, «последнему петербургскому поэту», ученику Гумилева и главному автору моей юности.

В меланхолические вечера,
Когда прозрачны краски увяданья
Как разрисованные веера,
Вы раскрываетесь, воспоминанья.

Деревья жалобно шумят, луна
Напоминает бледный диск камеи,
И эхо повторяет имена
Елизаветы или Саломеи.

И снова землю я люблю за то,
Что так торжественны лучи заката,
Что легкой кистью Антуан Ватто
Коснулся сердца моего когда-то.

Надо сказать, тогда я Ватто совсем не оценил. Конечно, помешал юношеский максимализм, но не только он: Иванов все-таки стал гением только уже в эмиграции, и далеко не сразу, а его ранние «галантные» стихи — в отличие от поздних и особенно предсмертных — я ценил очень умеренно, включая и сборник «Отплытие на остров Цитеру», названный по картине Ватто. За что поэт любил художника, мне тогда было трудно понять — да и не очень интересно; это сейчас я могу прочертить в голове линию от Ватто к идеям мирискусников, а от них — к «Аполлону» и Гумилеву, ну и к Кузмину.

Впрочем, и у позднего Иванова есть Ватто — в качестве воспоминания, и это отменные стихи; не знаю, насколько адекватные гению рококо — может быть это, как сказал бы сам Иванов, «портрет без сходства», — но зато уже стопроцентно ивановские:

Потеряв даже в прошлое веру,
Став ни это, мой друг, и ни то, —
Уплываем теперь на Цитеру
В синеватом сияньи Ватто...

Грусть любуется лунным пейзажем,
Смерть, как парус, шумит за кормой...
...Никому ни о чем не расскажем,
Никогда не вернемся домой.

И, конечно:

Почти не видно человека среди сиянья и шелков —
Галантнейший художник века, галантнейшего из веков.

Гармония? Очарованье? Разуверенье? Все не то.
Никто не подыскал названья прозрачной прелести Ватто.

Как роза вянущая в вазе (зачем Господь ее сорвал?),
Как русский Демон на Кавказе, он в Валансьене тосковал...

В галерее Ильдара Галеева любовно сделанная выставка Алексея Пахомова, круговца, главного по визуалу культовых "Ежа" и "Чижа". Детские книги его знают даже те, кто не знает имени Пахомова. Вещи только из частных собраний и только до 1942 года. Несколько дней, как открылась, но не откладывайте - время летит быстро. Как практически всегда у Ильдара, есть прекрасно изданная книга с материалами о мастере. ...и снова думаешь (как, например, с Пименовым) - как же их корежило время...

ПЕРЕ ПИСЬ

простите все… но я думаю вечером в субботу можно…

ресерчил для подкаста про старую Москву и нашел идеальное сочетание фамилии ученого и темы диссертации

хоровод детей всех наций во главе с почетным пионером

Алексей Пахомов в Галеев-галерее

ПО НАПРАВЛЕНИЮ К РОКОКО. ПОД СЕНЬЮ ДЕВУШЕК...

Антуан Ватто. Общество в парке. 1717-18. 60 х 75 см. Галерея старых мастеров, Дрезден

У нас в музеях есть Ватто (было больше – продавали в 1930-е годы). Обаятельный: «Капризница», «Савояр с сурком», «Затруднительное предложение» и разное другое. Но вот почувствовать его у меня получилось именно перед этим полотном.

После четвертого курса Академия художеств посылала студентов на ознакомительную практику в социалистические страны Европы (нынешнему человеку и не объяснить, насколько сам факт поездки за рубеж – даже дружественный – был невероятен). Мне повезло особенно – Дрезден и ГДР. Три недели. В Дрезденскую галерею можно было ходить каждый день. Тогда и пленила меня эта картина (а это кое-что да значит, напоминаю, что вокруг Рафаэль, Джорджоне, Вермеер, Мантенья, Пинтуриккио, Антонелло, Рембрандт…) и погрузила в себя… Именно тут мне начал открываться Ватто, а с ним и рококо.

Кавалеры и дамы приятно проводят время «под сенью струй». На переднем плане мраморная скамья, а слева большая скульптура – явно когда-то обустроенный парк. Но этот уголок диковатый, листва уютно и покойно нависает над собравшимися, а за грядой деревьев на заднем плане, где заседает еще одна компания, видны поля, поселки и высокие горы вдалеке…

Чем заняты эти люди? Ничем. Это счастливое бесцельное пребывание друг с другом – поём, играем, флиртуем, цветы собираем… Можно рассказать сюжет? Нет. Его тут нет. Точнее, сюжетов много, но они не прописаны художником, а вычитываются зрителем. И они равноправны. Меня совершенно пленило то, как Ватто сплетает группу из девяти взрослых и ребенка. Они как бы все вместе, а с другой стороны там четко выстроены пары: девушка кокетливо закрывается капюшоном от глядящего на нее соседа, другая пара не разделена, а – наоборот – соединена скамьей: их так влечет друг к другу… Девушка в тепло-желтом (не знаю названия цвета, а ведь оно есть!) платье в позе эрмитажной капризницы внимает не сводящему с нее глаз гитаристу… И даже одинокий бука-гордец слева, в обиде отвернувшийся от своей компании, имеет пару. Это корпулентная мраморная нимфа с кувшином, чей нагой тыл мы созерцаем вместе с персонажем (статуи у Ватто никогда не заполняющая пространство декорация; отсылаю к замечательной статье Calvin Seerveld “Telltale Statues in Watteau's Painting” - Eighteenth-Century Studies, Vol. 14, No. 2 (Winter, 1980-1981), pp. 151-180).

Наконец, на правом краю сцены девушка срывает бутоны с куста (шиповника?) и глядит на другую, подставившую подол, куда падают цветы… В тенистом пространстве между ними я и завис по-настоящему. Где-то там, а не в щебете барышень и гитарных трелях кавалера, я стал понимать, про что Ватто. Это пространство внутренней эмоциональной связи, соединяющее гораздо крепче любого рассказанного сюжета. Вся эта компания спаяна такими перекрестными притяжениями – нежными, мимолетными, как бы случайными и вот прямо сейчас поменяющими свое направление. Это чувство пульсирующей, как голубая жилка под кожей, жизни, joie de vivre, принес нам Ватто и с ним рококо. В поэме «Светский человек» Вольтер говорит: «рай – это здесь».

Вторая встреча с этой картиной произошла зимой 1984-85 годов. Я служил в армии, и оказался в Николаевском зале Зимнего вместе с экскурсией сослуживцев на выставке Дрезденской галереи… Магии не случилось. Передо мной был старый и темноватый (особенно от питерского зимнего «света») холст…

ВРУБЕЛЬ ♓️ КОРОВИН

один из самых обаятельных маленьких экспонатов врубелевской выставки…

Еще и продукт сотворчества в рамках Абрамцевских гончарных мастерских! Как вы думаете, кто сверху, кто снизу? Кто Врубель, кто Коровин?

кстати, только один из соавторов Рыбы по гороскопу… проверьте себя… угадали? Ответ: Врубель. Коровин, кстати, не Телец, а Стрелец. Кто сделает натальную карту?

«...старый ублюдок и сукин сын посмотрел мои картины и решил, что выставить можно только две, потому что остальные слишком „шокируют“ публику!!

Я могла бы убить этого типа, а потом съесть его, но вся эта история мне так осточертела, что я решила послать все к черту и смыться из этого гнилого Парижа, пока сама не свихнулась.

Ты не представляешь, какие же суки эти люди. Меня от них тошнит. Они такие чертовы „интеллектуалы“ и так прогнили, что я больше не могу их выносить. С моим характером это просто нестерпимо. Я лучше буду сидеть на полу на рынке в Толуке и продавать тортильи, чем иметь хоть какое-то дело с этими парижскими „художественными“ суками.

Они часами сидят в „кафе“, греют свои драгоценные задницы и без умолку болтают о „культуре“, „искусстве“, „революции“ и так далее и тому подобное, воображая себя богами мира, предаваясь самым фантастическим бредням и отравляя воздух бесконечными теориями, которые никогда не воплощаются в жизнь. А на следующее утро у них дома нечего есть, потому что никто из них не работает: они паразитируют на кучке богатых сук, которые восхищаются их „гениальностью“ как „художников“. Дерьмо, и только дерьмо — вот что они такое.

Черт побери! Сюда стоило приехать хотя бы затем, чтобы увидеть, почему Европа гниет и почему все эти ни на что не годные люди порождают всех этих Гитлеров и Муссолини. Жизнью клянусь: я буду ненавидеть это место и его обитателей до конца своих дней. В них есть что-то настолько фальшивое и ненастоящее, что они сводят меня с ума».

1939 год. Угадали автора? Надеюсь, угадали.

По работе начал копаться во Фриде Кало и набрел на этот потрясающий силы текст.

Что и говорить, я влюблен.

случайно сфоткал так, будто Илья идет разбираться, кто тут женщину обидел

Татьяна Калёнкова, «Изба», 1968–69, на выставке «Они были разными. Скульптура оттепели» в Az/Art. Вот из подкаста про нее:

— Мы с вами с большим удовольствием разглядывали работу Татьяны Калёнковой — это изба в разрезе, и она хорошо смотрится и сбоку, и сверху, и в фас, и в профиль. Ты рассматриваешь ее с разных сторон, и перед тобой словно раскрывается ее сюжет. И моя первая ассоциация — что это, конечно, очень конструктивистская вещь, хоть там про избу, а не утопическое будущее в мегаполисе. Смотришь на нее, как на проун, и тебе хорошо.

— Слушайте, часть культуры оттепели — это деревенская проза и, соотвстетвенно, русское национальное писательское движение. И «Изба» здесь тоже в этом контексте.

— Согласен! Но я не сказал бы что Калёнкова маскирует свои конструктивные поиски деревенской прозой. Форма и содержание тут органичны вместе.

Фото с разных сторон докину в комментарии.

КТО ПОСЛЕ ВРУБЕЛЯ?

Вчера вышел сентябрьский выпуск подкаста «Зачем я это увидел?», а завтра октябрь уж наступил, и снова поиски выставок для обсуждения. Как всегда — дайте нам совет!

Какие выставки уже открылись — или откроются до 20 числа? Чего вы ждете с нетерпением? Или, может быть, уже видели и рекомендуете? Что, по вашим разведданным, будет хорошо? Может быть, вы сами в организации чем-то принимаете участие и точно можете рекомендовать? Главное — что мы могли пропустить? О чем вы хотите нас услышать?

Москва и Питер, конечно, предпочтительны. Пишите в комментариях!

(Картинка  — Эдвард Хоппер, October on Cape Cod, 1946)

НЕ ДУМАТЬ О БЕЛОЙ ОБЕЗЬЯНЕ НЕВОЗМОЖНО

Готов спорить на что угодно — этот экспонат фотографируют сто процентов посетителей выставки «Врубель. Рождение нового искусства».

Большая белая обезьяна. Кира Рябинина, Дулевский фарфоровый завод, 1966 год

ОТ ЛАВКИ ДО МАРКЕТПЛЕЙСА

если кому-то недостает «Неловкой паузы» в крови в эту среду — послушайте в качестве заместительной терапии новый выпуск исторического подкаста «Москва становится Москвой».

в нем команда в сборе: мы с Наташей Фаликовой болтаем о том, как покупаем яблоки, лампочки, платья и байдарки сейчас, в 2026-м году — а заодно узнаём, как москвичи торговали и покупали 110, 150, 200 лет назад, благодаря замечательному историку Галине Ульяновой (которой мы очень желаем скорейшего выздоровления!)

это же советский Мишлен-мен! эй, мистер Мишлен, не порежьте свои булочки, а то лопнете!

(Тамара Кафенгауз, одна из иллюстраций к сказке «Веселый хлеб», которые развешаны по хлебной выставке в «Зотове»)

PS интересный лингвистический факт: в испанском языке в честь мишленовского Бибендума складки на животе называют микелинес, а в некоторых других языках — в португальском, кажется — зимние стеганые дутые куртки-пуховики могут назвать курткой-Мишлен