Сижу у памятника Горькому. Напротив Белорусского вокзала.
Использую его как укрытие — от солнца, ветра, от фрустрации, от усталости. От невозможности уравновесить реальность, как автор одноименного фильма, который покажут на «Послании к человеку» (и который я ценю, очень, как ценю режиссёра).
Развернули от прибывающих Горького, в руках бередящего шляпу, на макушке таскающего голубей, а запрос на статуарность, обозначенность — лозунговую — своей вненаходимости есть у меня.
Не вмещаю в себя объемы — информации, работы, волнений, предвкушений встреч и неприязни к социальным контактам. Отпуск сорвался через пару часов после начала.
В полемичном фильме Родриго Сорогойена «Любовь моя», который сегодня увидел на пресс-показе (из Канн кино привезли A-One), есть мотив, попадающий в такое мое настроение.
Герой-режиссер в исполнении Хавьера Бардема отбрехивается от слухов о своем склочном характере на ужине с актерами: дескать, не я тогда, автор-дебютант, схватил за грудки французского кассового лицедея, а он меня. Ну я и лбом размахнулся. «Превратил в "Человека-слона"»
Это не только и не столько об управлении гневом, сколько об исчерпанности словарного запаса. Невозможность этой исчерпанности нам диктует т.н. «пи-си» — адепты политической корректности.
Александр Тимофеевский еще в 1990-е писал о том, что Линч в образе Джона Меррика, того самого «Человека-слона», воплотил нечто большее, чем тривиальное застревание между двумя ярмарками, цирковой и светской. Он уловил потребность меньшинства укорениться и, чем черт не шутит, помереть в среде пусть лицемерной, пусть объективирующей, но обволакивающей внешним (и пусть мнимым!) комфортом. Цветы от королевы Виктории доставлены на фуршет, значит, по крайней мере, ритуальная часть соблюдена и вернуться можно не в клетку, как после выхода в цирке, но в бархатную постель. Принимать горизонтальное положение, как вы вероятно помните, Меррику нельзя было, но втайне хотелось. Придти к Богу хотелось, к покою.
Выходит, эксплуатация твоего уродства (буквально понимать не рекомендую) европейской деликатностью и политкорректностью не «особливо чванлива», а гуманна.
Выходит, метафора «превратил в "Человека-слона"» настолько диалектична, что бить желательно дважды. С размаху.
Про превращение дисфункциональной семьи, страны Испании, медиума кино в области преломления европейской модели политкорректности, её с непривычки тоскливого гуманизма — фильм Сорогойена.
Про «Человека-слона», который на глазах стороннего наблюдателя хочет себя воспроизвести настолько, чтобы разомлеть, стереться, исчезнуть — я.
Использую его как укрытие — от солнца, ветра, от фрустрации, от усталости. От невозможности уравновесить реальность, как автор одноименного фильма, который покажут на «Послании к человеку» (и который я ценю, очень, как ценю режиссёра).
Развернули от прибывающих Горького, в руках бередящего шляпу, на макушке таскающего голубей, а запрос на статуарность, обозначенность — лозунговую — своей вненаходимости есть у меня.
Не вмещаю в себя объемы — информации, работы, волнений, предвкушений встреч и неприязни к социальным контактам. Отпуск сорвался через пару часов после начала.
В полемичном фильме Родриго Сорогойена «Любовь моя», который сегодня увидел на пресс-показе (из Канн кино привезли A-One), есть мотив, попадающий в такое мое настроение.
Герой-режиссер в исполнении Хавьера Бардема отбрехивается от слухов о своем склочном характере на ужине с актерами: дескать, не я тогда, автор-дебютант, схватил за грудки французского кассового лицедея, а он меня. Ну я и лбом размахнулся. «Превратил в "Человека-слона"»
Это не только и не столько об управлении гневом, сколько об исчерпанности словарного запаса. Невозможность этой исчерпанности нам диктует т.н. «пи-си» — адепты политической корректности.
Александр Тимофеевский еще в 1990-е писал о том, что Линч в образе Джона Меррика, того самого «Человека-слона», воплотил нечто большее, чем тривиальное застревание между двумя ярмарками, цирковой и светской. Он уловил потребность меньшинства укорениться и, чем черт не шутит, помереть в среде пусть лицемерной, пусть объективирующей, но обволакивающей внешним (и пусть мнимым!) комфортом. Цветы от королевы Виктории доставлены на фуршет, значит, по крайней мере, ритуальная часть соблюдена и вернуться можно не в клетку, как после выхода в цирке, но в бархатную постель. Принимать горизонтальное положение, как вы вероятно помните, Меррику нельзя было, но втайне хотелось. Придти к Богу хотелось, к покою.
Выходит, эксплуатация твоего уродства (буквально понимать не рекомендую) европейской деликатностью и политкорректностью не «особливо чванлива», а гуманна.
Выходит, метафора «превратил в "Человека-слона"» настолько диалектична, что бить желательно дважды. С размаху.
Про превращение дисфункциональной семьи, страны Испании, медиума кино в области преломления европейской модели политкорректности, её с непривычки тоскливого гуманизма — фильм Сорогойена.
Про «Человека-слона», который на глазах стороннего наблюдателя хочет себя воспроизвести настолько, чтобы разомлеть, стереться, исчезнуть — я.