Обнаружение останков князя Дмитрия Донского при реконструкции великокняжеской усыпальницы само по себе — неординарный факт, ввиду значения этого исторического лица, но факт из разряда случающихся время от времени. Такие события, пожалуй, напоминают нам о том, что история, прошлое наше находится рядом с нами. Да и в самом деле, давно ли была Куликовская битва? Вопрос можно счесть за шутку. Однако же, если считать поколение за 70 лет, то и десяти человек, последовательно влиявших один на другого как дед на правнука, не наберётся между нами и этим событием. В масштабах народа, где историческая память семейств постоянно переплетается, это не так уж много.

Дмитрий Донской лицо легендаризированное, почти мифическое. Когда находятся остатки тела такого человека, и мы вспоминаем о том, что он действительно дышал, говорил, у него были голос и интонация, цвет глаз и походка, миф отступает на задний план перед действительностью, прошлое напоминает о себе и заставляет с собою считаться.

Чем же в действительности был этот московский князь? В сложных отношениях между Ордой, Литвой, Константинополем, русскими княжествами он вёл, как и все, сложную игру, ссорился с митрополитом (святым Киприаном), у которого были свои заботы, мирился, заключал союзы. Когда на страну надвинулась туча большого нашествия, он счёл, что не дать боя нельзя. Оказалось, Москва может собрать значительные русские силы и встретить врага на рубеже. Второй раз, при Тохтамыше, собрать их не удалось. Но победа на Дону стала поворотным моментом, после которого было ясно: прекращение господства Орды — вопрос времени. Государственный организм показал свои возможности, в том числе и даже прежде всего самому себе.

Как известно, между Задонским циклом, прославляющим эту победу, и домонгольским «Словом о полку Игореве» есть явная литературная преемственность. Но можно заметить, что дело здесь не исчерпывается литературой. Игорь, неудачно ходивший к Дону, искупает свою ошибку и подкупает читателя тем, что не бросил пеших дружинников в окружении, а сам спешился с другими князьями и принял бой: «прорвёмся или вместе погибнем». Дмитрий, отцы и деды которого давно уже собирали государство, на исходе эпохи сохраняет за собой этот же образ князя: он бьётся в числе других воинов, и после битвы его находят израненным. Его потомки, государи московские, будут сражаться собственноручно ещё некоторое время, но не так успешно, а затем перестанут ходить во главе войска. Рыцарская эпоха мало-помалу начнёт уступать место Новому времени. Но важно, что князь, нанёсший ордынскому игу смертельный удар, был ещё из тех, старых русских князей.

Может быть, этого пролития своей крови на поле брани, которое исторически обосновывало положение аристократии, как бы обручённой этой кровью земле, было достаточно, вкупе с принятием иночества перед смертью, чтобы спустя несколько веков церковь опознала князя во святых. И, конечно, канонизация не является ни медалью за государственные и военные заслуги, ни присвоением себе исторических деятелей религиозной организацией. И князь, и его жена Евдокия, в иночестве Евфросиния, жили не одним земным измерением, не только здесь оставались их помыслы и устремления.

Обнаружение останков святого князя кто-то воспримет как получение Москвой очередного апотропея (сколько их было в Константинополе?), кто-то — как предзнаменование. Но можно посмотреть на это событие и менее пассивно: значение благодарной памяти о человеке — это значение примера, загадка, которую прошлое задаёт настоящему, напоминание об ответственности.