PRO Ильин и не только

В русском обществе индивидуализм, как идейное течение, до последнего времени не пользовался популярностью; скорее явственно преобладал уклон в сторону этического универсализма, тенденция к растворению личности в коллективном бытии.

Неоспоримым показателем этого отталкивания русской общественной мысли от индивидуализма и её тяготения к универсализму является беспримерная популярность социалистических идей в нашей интеллигенции и почти всеобщее равнодушие к либерализму, к идее личной свободы и личных прав.

Замечательно, однако, что этому направлению идей противостоит как бы прямо противоположное стихийное устремление русского национального духа. Прежде всего обращает на себя внимание любопытный факт, что, тогда как в области социалистических идей мы всегда оставались совершенно подражательными и просто перенимали готовые идеи с Запада, в области анархизма русская мысль проявила действительное творчество и оригинальность: самыми выдающимися основателями анархизма двух его видах, революционно-нигилистическом и религиозном — были русские, Бакунин и Толстой; и эти имена дают право сказать, что анархизм вообще в значительной мере есть продукт русского духа. Ещё более показательно то, что анархизм, который никогда не был господствующим среди интеллигенции идейным направлением, внезапно, без подготовки и сознательной пропаганды, обнаружил поразительную силу и приобрёл большой успех, как только общественное сознание из области чистой теории перешло к практике, к действию. Необычайный наплыв анархической литературы в 1905-1907 гг. и — что ещё важнее — практический успех всякого рода анархических идей и учений, как бы они себя ни называли, – в форме «максимализма», проповеди свободной любви, «махаевщины»* и т.п.— свидетельствуют, в процессе действования и жизненного обнаружения воли бурно прорвался и осознал себя глубокий анархический инстинкт, таившийся в нашем общественном сознании. И только симптомами и слабыми спутниками этого брожения явились такие литературные и идейные течения, как «мистический анархизм» и увлечение Штирнером и Ницше.

Разгадка этого противоречия состоит, как мне кажется, в ТОМ, что наш социализм, в его характерной «народнической» форме, есть не что иное, как альтруистически и моралистически окрашенный анархизм.

…наше «Ницшеанство», покрывающее модным авторитетом Ницше нигилистические и анархические мотивы, не содержит, можно сказать, ни единого грана подлинно ницшевского духа. Наоборот, оно чрезвычайно близко к гораздо менее популярному и известному Штирнеру. Краткий, к счастью, эпизод «максимализма», «санинства»** и т.п. увлечений был даже едва ли не единственной в истории попыткой подлинного практического осуществления учения Штирнера.

Но несомненно, что возврат к философскому родоначальнику современного индивидуализма — к Фихте— лежит по пути того пересмотра господствующего этического мировоззрения, который является теперь насущной необходимостью; и победа идеалистического индивидуализма над индивидуализмом нигилистическим означала бы выход из тупика на свободный путь культурного творчества. Этим убеждением проникнута книжка Шельвина, и оно и придает ей значение именно при современном состоянии русской общественной мысли.

В многовековом развитии философской мысли, творившей ряды философских систем, внимательный взгляд раскрывает сходные идеи и мотивы, которые с несокрушимой силой пробиваются через многообразие внешних форм. Оригинальность и новизна мировоззрения обуславливается своеобразием сочетания старых положений чаще, чем открытие новой, доселе неведомой истины. Если время и место зарождения гипотез современной науки, мы можем определить нередко лишь тогда, когда обратимся к седой старине, то немало суждений, господствующих теперь в умозрении, ещё в эпоху ранних греческих мыслителей овладели полем философской борьбы. Единство во множестве – в природе, субъект и объект в познании, мир вечных сущностей и преходящих явлений, единый, живой вселенский Разум…все эти и многие другие идеи подарила миру юная чарующе-прекрасная греческая мысль. Но подобно тому, как теория науки получает для нас полное значение лишь тогда, когда она найдет себе опору в фактах, добытых научной лабораторией, в строго-проверенных наблюдениях учёных, так не удовлетворяясь поэтически-вдохновенными прозрениями мудрецов, современное философское мышление выводит свои построения на фундамент сложных, строго-продуманных аргументов. Общая формула, являясь в своей логической обстановке, не только укрепляет таким образом своё значение, но ею освещается, черпает в ней свой истинный смысл. Поэтому важно, необходимо для полного проникновения в философскую мысль усвоить все посылки, частные заключения и доводы, которые окутывают её сетью тонких подчас едва уловимых логических нитей. Это требует сложной, иногда кропотливой работы, но без неё невозможна истинная критика. Между тем, только такая критика может расчистить бесплодных без неё блужданий в философской системе, только она способна свить и ту нить Ариадны, которая должна привести к пониманию Канта.

Сегодня я целый день сидела дома; читала логику Канта. Её сжатые, точные, жёсткие мысли оплели меня стальной сетью и в своём одиночестве я живее чувствовала её суровое давление. Когда же усталая, отяжелевшая голова отказывалась работать и я бросала книгу, моя печальная мысль начинала блуждать от образа к образу, то вызывая ряды воспоминаний из глубины прошлого, то нанизывая цепи мечтаний в далях будущего.
И не один раз останавливалась на образе Д.В. [знакомый, который также ранее стажировался в Германии и предупреждал, что в одиночку будет трудно и тоскливо; м.б. и сам Ильин, но не факт].

Я неисправимая мечтательница, я сама улыбаюсь на это. Почти проклиная своё пребывание за границей, Д.В. говорил и писал: а между тем проходят лучшие годы, проходит молодость, разумелось, вероятно: за изученинм Авенариуса.

Я не говорю так, я так не думаю, здесь — одна со своими книгами.

Март
Если философия — то, конечно, только Кант и “покой в себе” и потом — Нарцисс и смерть. Это ход неизбежный. Или разорвать круг и очутиться на грани — finis. Но кто выстоит, не на грани вечности — Mon nom est devenu familier [Мое имя стало привычным], ни чужого? Кто знает ужас чужого?

Июль
Какая странная вещь — философия! Несомненно, что она роскошь, не хлеб насущный жизни, пышный цвет которой осыпется в конце. И тем больше она влечет. Умирая, всё равно я узнаю и религиозность, и теософические истины — бергсоновские же идеи не узнаю... Я хожу, когда гуляю — и играю в Бергсона: перескакиваю из времени в пространство, ловлю l'élan primitif [примитивный порыв] и как он, погасая, загорается опять. Как он мне близок к моей детской философии о единственной реальности явлений, не вещи, о благости времени — это всегда и против всех было у меня,— он “хочет и не хочет Имени”... Я говорю: только являющееся — абсолютно; он: только временное — абсолютно. Какая сладость в его уме, остроумии после только благочестия!
Божье ли это — думать о пространстве и времени?

Август
На белом, белом песке plag'a читаю древних — трагиков — в первый раз с увлечением, и охватывает абсолютностью трагедии. Кант уже мешает, уже неверен, а надо ещё им вдохновляться, о нём писать. Скорей, скорей! А потом будет Гераклит.

15 августа
Отчего такая боль, когда глядишься в себя? Что отнялось? Разбогатела безмерно нежданно созвучными и гениальными душами в древнем (Дионис и трагедия) и в завтрашнем дне (наши поэты), — почему же в душе так страшно и бедно, а в прошлом году в Швейцарии, когда был у меня один только Кант, какое веселье, восторг каждый день жить!

Сегодня ночью он [Бердяев] уехал, проведя целую неделю, причём всё время вдвоём: днём, ночью, почти не расставаясь, не умолкая...

Такая интимность и свобода могли привести или к опасной близости, или к скуке, истощению интереса у него, считающего всех, даже Вячеслава, повторяющимся и скучным... Не случилось ни того, ни другого, было по-новому — оба были суровы друг к другу, почти враждебны, без той московской нежности и радостно возникающей близости, была горечь, трагизм, но ничего поддельного. Когда я с первых же дней увидела тёмную бурю в нём, узнала до каких болезненных состояний доходил он летом (причина — отчасти пол, но безобъективный) и как это его ожесточило, я прежде всего разрушила тон, установившийся между нами и неверный для него теперь, и вообще вычеркнула «дружбу», чтобы у него не было чувства, что все говорившиеся им слова «обязывают» его. Я ему сказала — и вполне искренно, — что в той атмосфере, в которой и он и я живём, вянут все романтические, нежные отношения — наша дружба, что только страсти и Эроса [по Платону] не может спалить вера, которая всё выжигает. И установились отношения, в которых мы друг для друга не существовали, хотя я и заставляла его быть откровенным и сурово судила его, а он осуждал меня за многое. И после одной ночи, в которую в нём свершился перелом, освободивший его от кошмара целых месяцев, новую ценность мы почувствовали друг в друге.

Он уж весь — благоговение, уважение как к монахине, но без тени влюблённости, без близости — мы руки друг друга не коснулись!