Рубен Маркарьян

Сегодня в Москве, в музее Прокофьева, Юрий Розум играет Рахманинова и Бетховена в одном концерте. А что, если бы они сами однажды встретились и сыграли вместе?
Разница в возрасте — больше полувека, встретиться физически они не могли. Но представим гримёрку на двоих. Бетховен уже почти ничего не слышит — он много лет объясняется через разговорные тетради, куда собеседники пишут вопросы, а он отвечает вслух, иногда слишком громко, не слыша себя. Рахманинов, напротив, молчит — современники называли его мрачным, собранным, почти суровым; редко улыбался, редко шутил на публике. Два человека, один из которых не слышит мир, другой — не особо хочет с ним разговаривать. По разговорной тетради им было бы, пожалуй, проще найти общий язык, чем иному многословному собеседнику.
А руки — это отдельная тема для профессионального любопытства. У Рахманинова размах был таким, что он свободно брал аккорд через дуодециму — левая рука охватывала почти тринадцать белых клавиш подряд, диапазон, недоступный большинству пианистов. Бетховен тоже не был миниатюрен за инструментом — современники вспоминали его силовую, почти ударную манеру игры, за которую он не раз ломал струны роялей своего времени. Два композитора, которым было физически тесно в рамках клавиатуры, созданной для рук попроще.
На сцене — внешне спор эпох. Бетховен выходит в своей обычной растрёпанности, не следящий за модой, резкий в движениях. Рахманинов — подтянутый, в безупречном фраке, с той самой ледяной сосредоточенностью, которая заставляла знакомых называть его «глыбой». И когда зал слышит первые такты — уже неважно, кто во что одет. Публика московская капризна и образована: освищет фальшь, но встанет, если почувствует подлинность. А тут — подлинность предельная: один открыл дорогу романтизму, разорвав классические рамки, другой стал последним романтиком, который эту дорогу прошёл до конца, вопреки всем модам XX века, объявившим романтизм старомодным.
В антракте, думаю, Бетховен спросил бы через тетрадь: «А правда, что вас называли пережитком?» Рахманинов ответил бы коротко: «Правда. Но пережитки иногда переживают моду». И оба вернулись бы на сцену — доигрывать концерт, который никогда не мог случиться, но для которого оба написали музыку, будто знали, что однажды Народный артист России Юрий Розум и лауреат международных конкурсов Даниил Контуашвили сыграют и то, и другое, в один вечер.

#музыка #бетховен #рахманинов #москва #концерт #розум

Знаю ребят, которые говорят жёнам, что в выходной идут на столичный марафон, а возвращаются без медалей, но потные, усталые и совершенно счастливые.
Мода на убегание захватила город, уже не отличить, бежит человек от жизни или ради жизни. Каждые выходные в Москве из-за этого перекрывают центр и набережные.
Откуда взялась вообще эта мода к массовому бегу? Если разобраться, то это отдельная история XX века. В начале 1970-х марафон даже в США почти никто не бегал ради удовольствия. Перелом случился на Олимпиаде-1972, когда американец Фрэнк Шортер взял золото, а комментатор в прямом эфире закричал на весь континент, что бегущий перед ним немец — самозванец, проникший на трассу. Трансляция впервые показала марафон как драму. Через пять лет вышла книга Джима Фикса «The Complete Book of Running» — и бег стал национальным увлечением: за десятилетие к нему приобщились около 25 миллионов американцев, включая президента Картера. Дальше волна пошла по миру — Лондонский марафон 1981 года, и так далее, пока не докатилась до того, что перекрывают уже в Москве каждые выходные.
И, если вы едете в воскресенье на хаш, имейте в виду, будут перекрыты дороги из-за марафона, так что выезжайте заранее. 🙈