Говорят, мудрость Индии и Китая пережила века, потому что была записана — на пальмовых листьях, на шёлке, на камне. У славян же слово жило иначе: не в свитках, а в дыхании зимнего леса, в треске костра, в шёпоте родника. Пока были те, кто умел слышать — слово жило. Когда умолкли последние — слово рассыпалось по ветру, как искры догорающего костра.
После крещения Руси многое переменилось. Не сразу, не в один день — но как река меняет русло: сперва подмывает берег, потом прорывает новое русло. То, что прежде было священным — песни на рассвете, хороводы под звёздами, заговоры над родниковой водой — стало зваться делом тёмным, нечистым. Ведьмами (а слово-то сперва значило просто «ведающая», «знающая») стали называть тех, кто помнил старое. Знахарок, повитух, чародеек — всех, кто хранил крупицы древней мудрости. Их боялись. А когда боятся — прячут, а когда прячут — забывают.
Довершили же дело вихри двадцатого века. Деревни пустели, старики уходили, а с ними уходило и последнее — незаписанное, непереписанное, непереданное. Остались обрывки: слово тут, обычай там, песня, которой уже никто не помнит толком, что значит.
Но представьте себе, как это могло быть — в те времена, когда славянин чувствовал себя не хозяином мира, а его чадом.
Близость мужчины и женщины не была для наших предков только телесным делом. В ней участвовал весь мир. Через союз мужа и жены, как верили, соединялись силы, что держат мироздание: небесный Сварог-кузнец, выковывающий судьбы, и Лада — та, чьё имя звучит в свадебных песнях, чьё дыхание — это весна, тепло, пробуждение земли. Их союз отражался в каждом цветке, что распускался после зимы, в каждом ручье, что пробивал лёд.
Потому и не важно, в каком положении тела оказывались супруги — важно, какая стихия принимала участие в их слиянии. И если бы названия этих путей дошли до нас, они говорили бы сами за себя.
Близость Ярилы. Жаркое, бурное соитие при свете солнца или пламени костра. Солнце льёт в лицо женщине, и в этом золотом потоке очертания мужа растворяются, стираются — и ей кажется, что сам Ярило, бог солнца, обнимает её, что свет не вокруг, а внутри, и всё земное горит и исчезает, остаётся только жар и сияние.
Плёсы. Слияние в воде — в речном плёсе, где течение замедляется и вода становится гладкой, как зеркало. Река обнимает обоих, и кажется, что не они движутся, а вода движет ими, несёт их, как несёт лодку к морю. Голос воды — единственный звук. Вода помнит всё и ничему не удивляется.
Кряжи. Соитие среди деревьев, где стволы стоят как стражи древних тайн. Мужчина опирается спиной о ствол дуба, и дерево держит его, как держит ветвь гнездо. Лес дышит вместе с ними. Листва шепчет то, что людям не дано сказать словами. Корни под ногами — это руки земли, что не даёт упасть.
Луговины. Когда сама Мать-Сыра-Земля принимает обоих в свои объятия. Травы касаются кожи, как пальцы, цветы склоняются, будто благословляют. Мужчина овладевает не только женщиной — он сливается с самой землёй, и земля отвечает ему теплом, и кажется, что так было всегда и так будет, пока стоит мир.
Теперь эти предания, если они и были, живут только в снах да в обрывках песен, которые старики поют, уже не понимая слов. Но кто знает — может, где-то в глухой деревне, у костра, в тишине между двумя словами, кто-то ещё помнит, как звучит ветер, когда в нём участвует весь мир.
Ваш летописец
После крещения Руси многое переменилось. Не сразу, не в один день — но как река меняет русло: сперва подмывает берег, потом прорывает новое русло. То, что прежде было священным — песни на рассвете, хороводы под звёздами, заговоры над родниковой водой — стало зваться делом тёмным, нечистым. Ведьмами (а слово-то сперва значило просто «ведающая», «знающая») стали называть тех, кто помнил старое. Знахарок, повитух, чародеек — всех, кто хранил крупицы древней мудрости. Их боялись. А когда боятся — прячут, а когда прячут — забывают.
Довершили же дело вихри двадцатого века. Деревни пустели, старики уходили, а с ними уходило и последнее — незаписанное, непереписанное, непереданное. Остались обрывки: слово тут, обычай там, песня, которой уже никто не помнит толком, что значит.
Но представьте себе, как это могло быть — в те времена, когда славянин чувствовал себя не хозяином мира, а его чадом.
Близость мужчины и женщины не была для наших предков только телесным делом. В ней участвовал весь мир. Через союз мужа и жены, как верили, соединялись силы, что держат мироздание: небесный Сварог-кузнец, выковывающий судьбы, и Лада — та, чьё имя звучит в свадебных песнях, чьё дыхание — это весна, тепло, пробуждение земли. Их союз отражался в каждом цветке, что распускался после зимы, в каждом ручье, что пробивал лёд.
Потому и не важно, в каком положении тела оказывались супруги — важно, какая стихия принимала участие в их слиянии. И если бы названия этих путей дошли до нас, они говорили бы сами за себя.
Близость Ярилы. Жаркое, бурное соитие при свете солнца или пламени костра. Солнце льёт в лицо женщине, и в этом золотом потоке очертания мужа растворяются, стираются — и ей кажется, что сам Ярило, бог солнца, обнимает её, что свет не вокруг, а внутри, и всё земное горит и исчезает, остаётся только жар и сияние.
Плёсы. Слияние в воде — в речном плёсе, где течение замедляется и вода становится гладкой, как зеркало. Река обнимает обоих, и кажется, что не они движутся, а вода движет ими, несёт их, как несёт лодку к морю. Голос воды — единственный звук. Вода помнит всё и ничему не удивляется.
Кряжи. Соитие среди деревьев, где стволы стоят как стражи древних тайн. Мужчина опирается спиной о ствол дуба, и дерево держит его, как держит ветвь гнездо. Лес дышит вместе с ними. Листва шепчет то, что людям не дано сказать словами. Корни под ногами — это руки земли, что не даёт упасть.
Луговины. Когда сама Мать-Сыра-Земля принимает обоих в свои объятия. Травы касаются кожи, как пальцы, цветы склоняются, будто благословляют. Мужчина овладевает не только женщиной — он сливается с самой землёй, и земля отвечает ему теплом, и кажется, что так было всегда и так будет, пока стоит мир.
Теперь эти предания, если они и были, живут только в снах да в обрывках песен, которые старики поют, уже не понимая слов. Но кто знает — может, где-то в глухой деревне, у костра, в тишине между двумя словами, кто-то ещё помнит, как звучит ветер, когда в нём участвует весь мир.
Ваш летописец