Вирджиния Вулф

Всем привет.

Я все еще болею, чувствую себя уже намного лучше, но до сих пор не могу взяться за то, чтобы написать нормальные (если их вообще можно так называть) посты...

Занимаюсь лишь тем, что пытаюсь закончить перевод второго тома писем и уже уверен, что ни в какие 700 страниц не уложусь, особенно, если добавлю столько же иллюстраций/фотографий, сколько и в первый том.

Сейчас я на отметке в 95%, и, казалось бы, это можно назвать финишной прямой, но такого ощущения нет, потому что впереди: написание предисловия, вычитка, правки, фотографии, алфавитный указатель имен и т.д. и т.п.

Болея, я всегда стараюсь работать, ибо это отвлекает меня от неприятных симптомов, но силы то и дело покидают меня, и тогда я валюсь в постель, где либо читаю биографию Оруэлла в исполнении прекрасной Маши Карп (она просила себя называть именно Машей)... либо смотрю сериал по книгам Энн Райс, которыми зачитывался в старших классах... Смотрю впервые и в целом доволен, несмотря на то, что это явно "по мотивам". Как я говорю: чувства мои задеты, но не оскорблены. Впрочем, наш канал о Вулф, а не о вампирах, так что порадую вас цитатами из двух недавно переведенных писем...

Обе посвящены тому, что ВВ думала о Джойсе (на презентации меня спрашивали, почему она не любила "Улисса").

275: Оттолин Моррелл

18 августа [1922]

Монкс-хаус, Родмелл, Льюис [Сассекс]

Моя дорогая Оттолин,


Роман бедняжки Ребекки Уэст лопается, словно туго фаршированная сосиска. Она запихнула туда все подряд, и тебя с ног до головы обдает ошметками; пришлось наспех перевязать этого «Судью» покрепче и отправить его обратно в [библиотеку] «Mudie’s» наполовину недочитанным. Впрочем, несдержанность Уэст отнюдь не заставила меня относиться к ней хуже как к человеку. Представляю, до чего она болтлива. Мэри Хатчинсон столкнулась с ней в мебельном магазине и говорит, что в своем непромокаемом плаще бедняжка напоминала большую мокрую псину, к тому же очень лохматую. Нет, писать этим расхлябанным пером невыносимо, но придется страдать и дальше, ибо мне нужно сказать тебе, что я искренне восхищаюсь стариной Генри и прошлым летом даже прочла его «Крылья голубки» от корки до корки и сочла это настолько поразительным подвигом – и сам роман, и мое прочтение, – что теперь делю заслуги Генри Джеймса на двоих и ставлю нас в один ряд. Я во всем досконально разобралась, но потом еще некоторое время чувствовала себя прескверно. Сейчас читаю Джойса, и после двухсот страниц из семисот у меня такое впечатление, что по сравнению с Джорджем Мередитом этому бедняге достались лишь жалкие крохи ума. Я хочу сказать, что, если бы можно было выжать весь смысл из страниц Джойса в ведро, его оказалось бы в десять раз меньше, чем из страниц Генри Джеймса.

Говорят, дальше смысла прибавляется, и после слов Тома [Элиота] я, признаться, готовилась к титаническим усилиям – и что же? Ведро-то почти пустое.

И вот еще одна выдержка из другого ее письма:

1277: Литтону Стрэйчи

24 августа 1922
Монкс-хаус, Родмелл [Сассекс]



Свои пять шиллингов и шесть пенсов я жертвую с условием, что Элиот публично употребит по назначению первые двести страниц «Улисса». В жизни не читала подобной чепухи. Первые две главы еще можно пропустить, но третья, четвертая, пятая, шестая – это чистой воды ковыряние прыщей на теле чистильщика обуви в отеле «Claridge’s». Конечно, на 652-й странице гений еще может вспыхнуть, но лично я сомневаюсь. И вот этому поклоняется Элиот, а Литтон Стрэйчи готов вы-кладывать по £100 в год на его содержание!

По-моему, оба письма в достаточной мере объясняют, почему ВВ не нравился "Улисс", хотя есть и другие цитаты...

Кстати, некоторые мои книги, включая первый том Писем, сейчас выставлены на Авито со скидкой – вдруг кто-то хочет купить (https://www.avito.ru/lyubertsy/knigi_i_zhurnaly/virdzhiniya_vulf_-_pisma_-_tom_i_7964753463). И, честно говоря, мне страшно представить, во что обойдется печать второго тома... Повторюсь, в первом 536 страниц, а в этом явно будет 700+ — и это только второй том из шести...

Говорят, планы и надежды продлевают жизнь... Посмотрим.

#Письма

Ахахах... Мне буквально только что тут пришло сообщение от Virginia Woolf Society of Great Britain с анонсом нового итальянского перевода одной из книг Вулф...

Вот я не знаю итальянского, и, если бы не сопроводительный текст, я бы в жизни не догадался, что это за книга...

Не уверен, что понимаю идею, но в любом случае мне кажется, эта обложка — уже перебор!

А вы что думаете?

Угадаете книгу?

Или это только я не знаю ни слова по-итальянски, несмотря на то, что когда-то очень любил Божественную комедию... (и да, я понимаю, что это не современный итальянский).

30 сентября, вторник. 1919.

Открыла дневник, чтобы написать о забастовке. Ничего не изменилось. Все железные дороги стоят. Вчера я была в Льюисе и обнаружила, что там царит своеобразное модифицированное воскресенье; ставни на почте и вокзале наполовину прикрыты. Было много машин с багажом и изнеженными богачами. Ходят слухи, что владельцы магазинов предрекают длительную забастовку. Кто прав, тот не говорит: «В любом случае плохо для нас». В нашем собственном мире дискомфорт – это в основном то, что мы представляем себе в будущем. Как бы то ни было, мы не можем строить никаких планов. Клайв вчера вечером не приехал, и, думая, что это означает катастрофу у Нессы в Лондоне, я первым делом телеграфировала им сегодня утром; ответа пока нет, а уже семь часов. Только что привезли газеты «Daily Mail» и «Daily Herald», сокращенные до одного листа и не заслуживающие доверия из-за крайности заявлений; правда, вероятно, лежит где-то посередине – в «Daily News». Пока нет ничего, кроме упорной враждебности с обеих сторон; никаких предложений. Чтобы усилить наше личное ощущение зловещего, мистер Дин решил переставить шкафы. В итоге по дому разбросаны книги и мебель, зато появилась столовая. Чтобы успокоить нас, погода остается прекрасной, насколько это возможно; ясно, холодно, тихо и солнечно. Клайв остался в Чарльстоне лечить простуду. Никаких писем с утра субботы, кроме его открытки, отправленной откуда-то неподалеку. Через пару дней мы останемся без масла, кофе и сигарет – придется ехать за ними в Лондон.

Здесь речь о национальной железнодорожной забастовке 1919 года — не о будущей Генеральной забастовке 1926-го, а о более раннем, почти забытом послевоенном кризисе. Железнодорожники выступили против попытки пересмотреть и фактически урезать военные ставки оплаты; для них это было еще и нарушением обещания «лучшего мира» после войны. Забастовка началась в ночь с 26 на 27 сентября, остановила большую часть железных дорог и закончилась 5 октября, когда правительство согласилось сохранить существующие ставки еще на год.

Любопытно, какие газеты читают Вулфы: консервативная Daily Mail и левая Daily Herald, которая как раз в 1919 году снова стала ежедневной газетой и активно поддерживала рабочее движение. Неудивительно, что Вирджиния не доверяет ни одной из крайних версий и мысленно ищет середину где-то в Daily News. Получается почти идеальная картина информационного шума: страна стоит, слухи множатся, каждая сторона говорит своё, а понять, что происходит на самом деле, почти невозможно. Как знакомо...

Всем привет.

Я-таки умудрился заболеть (по-видимому, от своих друзей), хотя считал себя dead inside, поэтому пятничное мероприятие в Гостином дворе для меня, увы, отменяется.

Впрочем, я передал свои ответы на вопросы, которые, возможно, будут там зачитаны, но это всё не то.

У болезни был и остается для меня лишь один плюс: я сохраняю работоспособность (насколько могу) и почти не прекращаю заниматься переводами. Ибо это единственное, что позволяет мне отвлечься от неприятных симптомов. Не могу просто лежать и умирать, хотя иногда все же приходится, когда истощается "аккумулятор".

В общем, решил поделиться очередным письмом Вулф из второго тома.

728: Леди Роберт Сесил (Нелли)

29 сентября [1915]
Эшем-хаус, Родмелл, Льюис [Сассекс]

Моя дорогая Нелли,
это всего-навсего очередная попытка выманить у тебя еще одно письмо. Мне позволено писать лишь по одной странице за раз, и это вгоняет в ступор.
Я пришла в восторг, узнав, что ты преследовала цеппелин на такси, – вот что значит голубая английская кровь. Мои литературные друзья прячутся в подвалах, а по вечерам, выходя на улицу, всегда с опаской поглядывают на небо.

Твоя книга непременно должна быть об аристократии. Даже не знаю, что рас-сказать тебе о своей жизни. Она течет почти как у старой леди Бат, живущей по часам «Waterbury», то есть строго по расписанию: постель – прогулка – постель – прогулка – постель – сон. Впрочем, холмы меняются беспрестанно, даже в этой пелене дождя, и каждый раз выглядят иначе. Иногда в нашем фруктовом саду встает кавалерийский отряд, а в гостиную иной раз залетает летучая мышь. Я пытаюсь рисовать и вышивать, но после писательства эти искусства кажутся пресными.

Читаю миссис Гаскелл . Какая скромная деятельная женщина! Здесь так холод-но, что мои пальцы точно сухие, ломкие прутики; бигль, наш пес, залез прямо под каминную решетку. Вот бы ты направила свой автомобиль к нашему подъезду и привезла вести из большого мира. Впрочем, и наш крохотный мир весьма приятен: ласточки, грачи, пух чертополоха, люди, кроющие стога. Неужели я ни по кому не скучаю? Мне 33 года, и я решила, что меня совершенно не понимают. Так что, пожалуйста, напиши снова и расскажи, какая я замечательная…

Твоя любящая В.

На фотографии — Нелли Сесил (1897 год). Это изображение я использовал в первом томе. Увы, других ее фотографий практически не сохранилось, по крайней мере онлайн они недоступны...

#Нелли_Сесил
#Письма

27 сентября, четверг. 1917.

Прекрасный тихий день. Прогулялась по вершине холма, предварительно собрав несколько яблок в сачок для бабочек, и нашла в лощине лучшие за долгое время грибы. Пасмурный, совершенно прекрасный день. Вулеры собирали яблоки и отдали нам половину.

На фото – картина Роджера Фрая "Пейзаж у Эшем-хауса, Льюис, Сассекс"

Вулеры – семья по соседству, помогавшая Вулфам.

Всем привет.

Вчера прошла презентация номера в Библиотеке иностранной литературы.

Место, кстати, потрясающее: очень уютное, просторное, с кучей диванчиков и столов, очень располагающее к тому, чтобы зайти поработать или даже просто почитать.

Вспоминаю, как в детстве каждое лето постоянно ходил в свою местную библиотеку, брал максимально доступное количество книг для выдачи на дом и через неделю возвращался за новой партией. (ужасно хочется продолжить это воспоминание, но пост как будто бы не об этом)

Спасибо всем, кто вчера пришел и задавал вопросы.

Из хороших новостей: велась запись, и, если видео будет где-нибудь выложено, я обязательно сообщу.

Сообщения о тираже самые противоречивые, но, насколько я понял, таких продаже действительно не было очень давно, равно как и тематических номеров, посвященных одному автору.

Вопрос о допечатке пока остается без ответа, я бы предпочел раритетность выпуска, нежели его избыточность (кстати, на OZON вроде бы еще есть, хотя каждая партия разлетается быстро. Мне каждый раз говорят, что это чуть ли не последняя партия, но каждый раз он пока появляется:

https://www.ozon.ru/product/zhurnal-inostrannaya-literatura-8-2026-5431060998/?at=1rGm1_5d-yeE_fGD_WGdfO1KCXRFxOD-&is_apparel_size_selected=true&sh=IokQ3pOgUQ

На случай, если допечатка все же случится, я пытаюсь настаивать, чтобы она вышла с другой обложкой. Раз уж первый тираж вышел с фотографией, выбранной издательством, то второй я бы предпочел видеть со своей. Но будет как будет.

Кстати говоря, это не последнее мероприятие. Запланировано еще одно — в Доме русского зарубежья, в 14 октября, в 18:30, но я сообщу дополнительно, когда будет анонс.

С последним местом все как-то очень непросто: сперва они запросили у ИЛ мероприятие, потом слились из переписки, потом снова вернулись, а теперь еще просят, чтобы акцент был на связи Вулф с Россией и/или русской литературой... Звучит как-то нагловато, учитывая, что мы номер презентуем, а не лекцию за деньги готовим... Что ж, посмотрим...

Кроме того, в Гостином дворе будет еще одно мероприятие, посвященное в том числе книге "Мой Лондон":

2 октября в 14:00 — «Вирджиния Вулф. Одна из главных английских романисток XX века: портрет на фоне эпохи» —

куда меня также пригласили для выступления. Пока понятия не имею, о чем буду говорить, хотя это уже буквально на следующей неделе.

А пока надо все силы бросить на второй том Писем, который все никак не желает заканчиваться...

1083: Клайву Беллу

Среда [24 сентября 1919]
Монкс-хаус [Родмелл, Сассекс]

Мой дорогой Клайв,
не приедешь ли ты к нам в воскресенье или понедельник с ночевкой? Приезжай к чаю и ищи нас в самом конце деревенской улицы. В сию минуту Леонард мучается от экземы, но я надеюсь, что к тому времени хворь отступит, а мне еще предстоит писать рецензию на Хоуп Миррлиз , что гораздо хуже, поскольку каждое мое слово будут разбирать под микроскопом. Всё это чистой воды сапфизм, если судить по тому, что я успела прочесть, – история о Джейн [Харрисон] и о ней самой.
Твоя ВВ

Хоуп Миррлиз (1887–1978) сегодня чаще вспоминают как автора поэмы "Париж", которую позже напечатает "Hogarth Press". Но в 1919-м она прежде всего ученица, спутница и близкий человек Джейн Эллен Харрисон (1850–1928) — знаменитой кембриджской исследовательницы античности, одной из главных фигур так называемых Cambridge Ritualists. Харрисон была для нее не просто преподавательницей: они (на фото) жили вместе с 1913 года до смерти Харрисон, учились, путешествовали, переводили с русского и вообще составляли один из тех союзов, которые со стороны хочется немедленно объяснить, а изнутри они, вероятно, были куда сложнее любых ярлыков.

Роман «Мадлен: одна из янсенисток любви» формально уводит читателя во Францию XVII века — в мир салонов, религиозной строгости, Пор-Рояля и женских привязанностей. Янсенизм, если совсем коротко, — это католическое течение, связанное с идеей благодати, суровой нравственной дисциплиной и монастырем Пор-Рояль. Поэтому «янсенистка любви» — не просто красивое старинное слово, а почти диагноз: человек, который и любовь превращает в испытание, самоотречение и внутренний суд.

Вирджиния, кажется, сразу считывает в книге личный подтекст — отсюда ее фраза про «чистый сапфизм» и опасение, что каждое слово рецензии будут рассматривать под микроскопом. Рецензировать в такой ситуации — значит писать не только о романе, но и о людях, которых все знают: о Миррлиз, о Харрисон, об их союзе, о том, что можно сказать вслух, а что лучше оставить между строк.


#Письма

507: Вайолет Дикинсон

21 сентября 1909
[Коттедж, Стадленд, Дорсет]

Моя Вайолет,
я взяла твое письмо с собой в Байройт и собиралась ответить. Но опера все время перебивала. Теперь же, после столь долгой паузы, ты, возможно, уже мертва. Все-таки последним известием было то, что ты опрокинула [сбила на велосипеде?] какого-то огородника. А если ты умерла, то как тебя похоронить? Я частенько мысленно перебирала обычаи Кауперов [?]. Какие же у тебя странные знакомые! Взять хотя бы даму , которая кормила жаб и вдобавок вышла замуж за итальянского маркиза. Как там сложилась ее жизнь? Много детей?

Мы поехали в Дрезден, где сблизились с американской оперной певицей [неизвестная], которая стояла на пороге судебной тяжбы и ежедневно подолгу консультировалась с Адрианом у себя в спальне, а теперь хочет, чтобы я купила ей боа из перьев марабу с синельной отделкой. Потом мы вернулись в Лондон, а теперь я на две недели сняла коттедж неподалеку от Нессы.

Джулиан стремглав несется к морю и падает в воду плашмя. Несса подбирает юбки и ходит за ним по пятам. Тем временем Клайв ныряет с лодки в обтягивающем черном купальнике. Вчера я взяла в аренду мужской или женский, бисексуальный, купальный костюм и уплыла далеко – так далеко, что над моей головой кружили чайки, приняв меня за дрейфующую морскую анемону. Сегодня, увы, идет дождь, зато радость для тебя – получить это письмо. Каждое утро я сама готовлю себе завтрак и в ночной рубашке беру у хозяйки яйца и молоко. Молоко мгновенно скисает и превращается в нечто вроде гладкого заварного крема. Масло и бекон, напротив, могут продержаться неделю, если повезет. Напиши и расскажи, как ты поживаешь, и передай от меня поклон мисс Шрейнер, о которой у меня очень теплые воспоминания. Помнишь, как она играла нам в той заставленной гостиной в стиле ампир?

Твоя ВС

Байройт в начале XX века — это не просто немецкий город, а почти место паломничества для вагнерианцев. Туда ехали не «на вечер в оперу», а за особым опытом: специально построенный театр, культ Вагнера, многочасовые спектакли, публика, которая воспринимала всё это едва ли не как религиозную службу.

Кстати это письмо заставило меня исправить одну сноску в первом томе. В старом издании «мисс Шрейнер», которую Вирджиния вспоминает в конце, была отождествлена с Олив Шрейнер, писательницей и общественной деятельницей. Но, судя по статье Jade Munslow Ong (на фото — просто обложка выпуска журнала с этой статьей), это ошибка: Олив Шрейнер в 1909 году жила в Южной Африке и встретиться с Вирджинией и Вайолет в лондонской гостиной не могла. Гораздо вероятнее, что речь о Джулии Фэрчайлд Шрейнер, спутнице Мэри Мелиссы Хоадли Додж, у которой Вайолет в тот период выздоравливала.

Вот такие вещи я особенно люблю и одновременно ненавижу в работе со сносками: одно имя в конце письма — и внезапно приходится разбирать чужую редакторскую ошибку, перепроверять географию, круг знакомств, соседние письма и указатель имен.

#Письма

102: Вайолет Дикинсон

[Конец сентября? 1903]
[Гайд-парк-гейт, 22]

Моя Вайолет,
нет времени на достойные или даже недостойные письма, какие я обычно пишу, но эти ручки ты должна получить немедленно, потому что Воробушка хочет еще одного послания. Твои письма как запах нечестивых фиалок на моей тарелке за завтраком, тех самых, что растут в неосвященной части кладбища, где меня однажды и похоронят.
Здесь тоже безупречно жаркое солнце, но нет, пожалуй, времени года печальнее этого. Китти говорит: «Ерунда». А мне оно всегда навевает мысли о смерти и увядании.
Твоя Воробушка

Знаю, что картинка не совсем в тему, просто мне нравится, как Вирджиния постоянно использует эту игру слов (Вайолет – фиалки) и что ее обыграли на обложке это "пресловутой" НЕ-новой книги.

Разумеется, я не упущу шанса напомнить, что это произведение можно найти в Полном собрании малой прозы (под названием "Галерея дружбы"), а еще оно выйдет в одном из номеров Иностранной литературы (забыл... кажется, в январском 2027 года).

#Письма

Всем полуночный привет.

Спасибо всем, кто сегодня пришел на наше мероприятие.

Признаться, я немного нервничал (людей действительно было много), но в целом остался доволен и очень признателен всем пришедшим.

Надеюсь, было не слишком скучно, но у нас в любом случае будет еще одна или даже две попытки встретиться и поговорить о Вирджинии. Одна из них – уже в следующую пятницу.

Кстати, мне донесли, что наш спецномер журнала почти распродан, и редакция даже подумывает напечатать дополнительный тираж. Не знаю, случится ли это, но я бы советовал не упустить возможность и приобрести...

А еще: в номере есть довольно длинное письмо ВВ, адресованное Кэтрин Мэнсфилд. И это единственное письмо ВВ к ней, которое сохранилось, если не считать короткой записочки, которую я сейчас переводил (см. ниже)...

Однако писем самой Мэнсфилд к ВВ довольно много, но есть одно очень пронзительное — в пару к короткой записочке, — и вот я все же не смогу устоять и поделюсь:

1156: Кэтрин Мэнсфилд

19 декабря [1920]                                                                               
Хогарт-хаус, Ричмонд

Моя дорогая Кэтрин,

как бы мне хотелось, чтобы ты была здесь и могла насладиться своим триумфом, а еще больше – чтобы мы могли обсудить твою книгу [«Блаженство»]. Но есть ли смысл говорить тебе, как я рада и как искренне тобой горжусь? И всё же не откажу себе в радости черкнуть тебе об этом пару строк.

Всегда твоя, ВВ

и ответ...

От Кэтрин Мэнсфилд

27 декабря [1920]                                                                                      
Вилла «Изола Белла», Гараван, Ментон [Франция]

Моя дорогая Вирджиния,

пожалуйста, не говори о триумфе, даже в шутку не говори. Я от этого только смущаюсь. Мне бы очень хотелось однажды заслужить от тебя длинное, великодушное письмо, но я прекрасно понимаю, что до этого дня еще далеко. И все же спасибо тебе за письмо. К тому же оно пришло аккурат в Рождество, так что было вдвойне приятно.

Я часто думаю о тебе – очень часто. Мне до смерти хочется с тобой поговорить. Здесь наконец-то выдалось время для разговоров… И если бы в калитку сейчас вошла Вирджиния и сказала: «Ну что, Кэтрин…» – о, сколько бы всего я хотела обсудить.

Интересно, знаешь ли ты, что для меня значили твои приезды и как сильно мне их теперь не хватает? Ты единственная женщина, с которой мне хочется говорить о работе. Другой такой не будет никогда.

Увы, нас разделяют многие мили. Я сняла этот маленький дом до конца 1922 года. Быть может, ты успеешь выбраться сюда до того? Он за городом, есть сад и каменная терраса. Место уединенное, но здесь не одиноко. Я снова живу небом, облаками и светом. Всякий раз, когда я вспоминаю Эшем-хаус, перед глазами встают облака – огромные золотистые облака, подернутые дымкой и медленно кружащие над холмами…

Как же прекрасна Жизнь, Вирджиния, просто изумительно прекрасна. Даже если бы жить вечно, этого всё равно не хватило бы. Порой я сижу на каменной ограде в солнечный день и смотрю, как ветер колышет высокую траву и чашечки диких орхидей, и чувствую… чувствую себя совершенно беспомощной перед этим чудом. Прощай, моя дорогая подруга. (Можно мне тебя так называть?)

Всегда твоя, Кэтрин

P.S. Не стесняйтесь задавать вопросы на мероприятиях, я с радостью отвечу...

#Письма

Всем привет.

Мне вот интересно, придет ли завтра кто-нибудь из вас на нашу презентацию журнала? Я понемногу начинаю нервничать, ибо надо готовиться и все дела...

На самом деле, мне так много всего хочется написать, но я не пишу, ибо рискую сболтнуть лишнего, а потом вдвойне расстроюсь, если из одной моей ЗАТЕИ ничего не выйдет.

Поэтому скажу лишь, что я вчера сдал книгу, над переводом которой работал почти месяц... Не уверен, что мне можно раскрывать название, но это якобы бестселлер по версии New York Times... Интересно было поработать над чем-то еще, кроме Вирджинии, поработал бы и дальше (ибо надо зарабатывать на жизнь), но пока других заказов нет, я все силы бросил на второй том писем Вулф... Сплю по пять-шесть часов, а в остальное время работаю.

И просто хочу поделиться отрывком, который меня очень рассмешил... [перевод может быть сыроват — не обессудьте]

Хочется сказать "типичная Вирджиния", но чувствую, что завтра буду говорить о стереотипах ее образа и о том, насколько она бывает разная...

1150: Джанет Кейс

4 ноября [1920]                                                                                                            
Хогарт-хаус [Ричмонд]

Моя дорогая Джанет,

как видишь, я довольно долго копила для тебя сплетни. Ну так вот: прошлую ночь у нас провела леди Роберт Сесил; в воскресенье я пью чай с графиней [Кэтрин] Кромер; в понедельник ужинаю с Роджером Фраем, а в пятницу иду на весьма сомнительную вечеринку в Челси. Звучит грандиозно, не так ли? Но на деле все совсем не так, как на бумаге. Леди Роберт, например, – сама скромность и непритязательность. Я проникла к ней в спальню и осмотрела ее ночное облачение: розовый муслин с кружевным чепцом в тон, а у кровати – молитвенник. Более того, когда мне вздумалось принести ей второе одеяло и в полночь я ворвалась к ней в комнату (она ведь совсем глухая), кажется, я застала ее молящейся на коленях и, крадучись обратно к себе, ощутила, что ее действо придало нашему дому какое-то необыкновенное благолепие. Великая потеря – не иметь в жизни религиозного элемента; у нас даже прислуга ни во что не верит. Заказывая блюда на ужин, я пытаюсь вернуть им веру хотя бы в ад, полагая ее неотъемлемым условием для должного ведения домашнего хозяйства, – но толку-то? Все свои сбережения они спускают на уроки танцев. И по этой причине мне сейчас придется самой готовить нам ужин.

Нелли Сесил мне очень нравится; я наслушалась от нее про герцога Девонширского и про то, что в Букингемском дворце говорят о принце [Уэльском] и его страсти к замужним дамам. Поразительно то, что Нелли питает глубокое почтение не столько лично ко мне, сколько к тому слою общества, к которому я принадлежу, то есть к интеллектуальным сливкам Европы. Некий Марк Резерфорд мой отец и старый лорд Солсбери – вот три ее главных героя. Леди Кромер – увядшая, потрепанная былая красавица в шляпке вроде тех, что валяются в сточной канаве после очередного праздника. Мы толкуем о революции и о том, что дочерям Лонглита, ее родового гнезда, давным-давно пора взойти на эшафот. На ужин она покупает селедку, а когда мы шли при луне по Кромвель-роуд, она достала кошелек, набитый медяками, и принялась переворачивать их на удачу. Завидев лавку, где яблоки стоили на пенс дешевле, чем у них в Сент-Джонс-Вуд, она пулей метнулась внутрь – там я ее и оставила торговаться за яблоки, с болтающейся на шее дюжиной огромных ключей от шкафов, нанизанных на ботиночный шнурок, ведь к поденщицам, как она объяснила, доверия быть не может. И всё это, хоть я пишу впопыхах, чистая правда. О боже! Я тут написала статью и перепутала в ней все даты, а какой-то разъяренный старик написал, что свернет мне шею. Никогда больше не буду писать статьи.

#Письма

15 сентября, суббота. 1917.

Прекрасный день для веселья. Мы отправились в Истборн и сидели в Девонширском парке, наблюдая за игрой в теннис и слушая оркестр. Видели аэроплан в поле недалеко от Глайнда. Он выглядел игрушечным. Дети окружили его, пока мужчина крутил пропеллер. Пили чай со льдом, купили «Kodak», вернулись домой через Льюис, где купили разные вещи. Лорд Хью Сесил сошел с поезда в Глайнде в компании гвардейца. Забавно видеть его разодетым как летный офицер, совершенно седым и с тремя кожаными сумками.

В этой записи война почти превращается в летнее зрелище: аэроплан в поле выглядит игрушечным, дети стоят вокруг, кто-то крутит пропеллер, а потом на станции в Глайнде появляется лорд Хью Сесил (1869–1956) — седой, разодетый летным офицером и с тремя кожаными сумками. (нашел только такое фото и портрет)

Хью Сесил был не просто случайным военным в форме. Пятый сын лорда Солсбери, трижды премьер-министра, консервативный депутат от Оксфорда, человек из самого нутра старой английской политической аристократии. В начале века вокруг него даже существовала группа молодых консерваторов-бунтарей, которых насмешливо называли Hughligans (почти «хулиганы») — от Hugh и hooligans. То есть когда Вирджиния видит его на маленькой станции в Сассексе в форме летчика, в этом есть почти карикатурное столкновение эпох: старый викторианский политический мир переодет в новую военную авиацию.

Самое смешное, что Сесил и правда вступил в Королевский летный корпус уже немолодым человеком и получил «крылья» пилота, но, по-видимому, с условием больше никогда не летать самостоятельно. Так что его появление здесь — почти готовая миниатюра: седой аристократ, летная форма, кожаные сумки, гвардеец рядом, а где-то неподалеку настоящий аэроплан всё еще кажется деревенским детям игрушкой.

12 сентября, среда. 1934.

В воскресенье умер Роджер. Я гуляла с Клайвом по террасе, когда пришла Несса. Вместе сели на скамейке и долго не вставали. В понедельник мы с Нессой разрыдались. Приехала Хэ. Несса виделась с Хелен. Завтра мы, повинуясь какому-то инстинкту, пойдем на похороны. Я в шоке, оцепенела. «Женщинам свойственны слезы», – говорит Л., но я не понимаю, почему плачу, – в основном из-за Нессы. Чувствую себя отупевшей и не могу писать. Голова очень тяжелая. Мне кажется, будто жизнь оскудела. Все покрыто тонкой черной пеленой. Жара. Ветер. Все потеряло смысл. Я не преувеличиваю. Полагаю, это пройдет. Мне и правда отныне хочется много где побывать, везде пожить, видеться с людьми, творить, но пока нет сил. Не могу даже написать Хелен, хотя надо взять себя в руки и попробовать.

Думаю, слова Мопассана о писателях верны: «Для него не существует более безотчетных порывов. Все, что он видит, все его радости, развлечения, горести, муки тотчас же становятся предметом наблюдений. Он изучает неустанно, вопреки всему, вопреки себе, – чувства, лица, движения, звук голоса».

Помню, как отошла в сторонку от постели матери, когда та умерла, и Стелла увела нас к себе, чтобы тайком посмеяться над плачущей медсестрой. «Она притворяется», – сказала я в свои 13 лет и боялась показаться довольно бесчувственной. Как и сейчас.

О темпераменте писателя: «никогда не страдать, не мыслить, не любить, не чувствовать подобно всем смертным, чистосердечно, искренне, просто, не изучая себя после каждой улыбки и каждой слезы».

Эта запись не столько о смерти Роджера Фрая, сколько о том, что с человеком происходит сразу после смерти близкого: всё вроде бы ясно, факт уже случился, но сознание еще не успело за ним перестроиться. Вирджиния пишет, что жизнь оскудела, всё покрылось тонкой черной пеленой, но при этом сама как будто не вполне понимает собственные слезы.

Роджер Фрай был для Блумсбери не просто искусствоведом и художником. Он был человеком, который изменил их взгляд на живопись, другом, собеседником, частью их общего воздуха; а для Ванессы — еще и кем-то гораздо более личным и болезненно важным (одно время возлюбленным, любовником, потом другом, единомышленником). Поэтому Вирджиния и говорит, что плачет «в основном из-за Нессы». Это горе как будто приходит к ней через сестру: она смотрит на Ванессу и только тогда понимает масштаб потери.

Самое сильное здесь — цитаты из Мопассана. Вирджиния вытаскивает их не для красоты, а почти в защиту от самой себя. Писатель, по Мопассану, не может просто страдать, любить, плакать, радоваться «как все»: он тут же начинает наблюдать за собой, за другими, за жестами, голосами, лицами. И Вирджинию это пугает. Она вспоминает смерть матери, когда тринадцатилетней девочкой решила, что плачущая медсестра «притворяется», — и теперь боится в себе той же самой холодности.

Но холодности здесь, по-моему, как раз нет. Есть оцепенение, усталость, шок и мучительная привычка ума всё фиксировать, даже когда фиксировать почти невозможно. Позже Вирджиния напишет биографию Роджера Фрая, но в этой записи он еще не «материал» и не герой будущей книги. Он просто умер, Несса плачет, а мир на какое-то время стал беднее.

На фото — Роджер и Ванесса.
Не упущу шанса напомнить, что скоро выйдет биография Роджера Фрая в исполнении Вулф и в моем переводе.

Пост о том, как не все мои эксперименты удались

Речь, конечно, о книге «Полное собрание малой прозы».

С этой книгой связано сразу несколько моих авантюр. Началось всё с человека — тоже поклонника Вулф, — который однажды предложил перевести что-нибудь вместе. Я сперва отмахнулся, как от многих его идей, но потом прочитал его перевод предисловия Каннингема к «Миссис Дэллоуэй» и решил, что он не безнадёжен. Боже, сколько гонора для того, кто и сам не является профессиональным переводчиком…

Так я согласился взяться за малую прозу Вулф. Сначала план был скромнее: #Вечеринка_Миссис_Дэллоуэй плюс рассказы, которые раньше не переводились на русский. Причина простая: я ненавижу делать двойную работу и браться за то, что уже кем-то сделано, даже если сделано плохо. Но довольно быстро понял, что не хочу делать очередную нарезку. Лучше уж Полное собрание — или, словами Ливергант, «я так погляжу, вы меньше чем за шесть томов и не берётесь даже».

В итоге около 85% книги перевёл я, около 15% — мой товарищ. Совместность заключалась в том, что мы читали переводы друг друга, обсуждали, правили, но один и тот же рассказ вдвоём не переводили. Финальную вычитку и правку всей книги я делал уже единолично.

Эксперимент тут был не один. Во-первых, совместная работа: для такого индивидуалиста, как я, это само по себе мука, даже если работаешь с приятелем, а может, особенно если с приятелем. Во-вторых, я взялся за художественную прозу, да ещё и за Вулф. А я вообще зарекался и до сих пор зарекаюсь переводить художественные тексты: для меня это слишком сложно.

Потом были две авантюры, которые, по-моему, удались.

Первая — оформление. Я решил выпустить книгу не в обычной обложке, а в ткани и суперобложке. Ездил в магазин при типографии выбирать материалы, готовил макеты для тиснения и в очередной раз страдал от фотошопа и программ Adobe. Боялся, что где-нибудь ошибусь и всё выйдет дорого и страшно. Но визуально книга получилась восхитительной. Если бы не… Нет, кое-что оставлю в секрете.

Вторая — обложка. Идеи долго не было, хотелось чего-то оригинального, а с художницей мы никак не могли друг друга понять. В итоге мы с одним моим изумительным другом придумали отличную концепцию, я собрал её с помощью тогдашнего ИИ, а друзья и художница, владеющие фотошопом, помогли довести всё до ума. Хотя с тех пор ИИ ушёл далеко вперёд, этой картинкой я до сих пор очень доволен. Обожаю её — в том числе за скрытые смыслы, которые сам же туда и заложил.

Последним экспериментом стал Литрес. Они вдруг разрешили публиковать книги в PDF — удобно, если у книги сложная вёрстка и хочется сохранить её в неизменном виде. Обычно под Литрес приходится делать отдельные файлы: у них жёсткие требования, которые плохо дружат с той красотой, которую я верстаю для печати. Если потом находишь опечатку или ошибку, приходится править всё сразу в нескольких версиях. А если ошибка, например, в дате рождения малоизвестного человека, который упоминается не в одной книге Вулф, — добро пожаловать в ад.

Провал PDF оказался не в том, что файл плохой, а в том, что людям неудобно читать PDF на электронных устройствах. Мне об этом писали не раз. А выложить одну и ту же книгу сразу в двух форматах тогда было нельзя.

И вот самое важное. Последние несколько недель я с утра до ночи заново редактировал эту книгу: обнаружил массу косяков, неточностей и мест, где сложнейшая короткая проза Вулф сопротивлялась переводу сильнее, чем хотелось бы. Даже сейчас я не во всём уверен, но эту каторжную работу я правда проделал — чтобы текст стал лучше.

Забавно: даже печатный перевод невозможно пригвоздить к бумаге. Он живёт своей жизнью, а Вирджиния будто говорит: перевод, конечно, сойдёт, но я имела в виду не это.

Теперь книга не просто обновлена. Литрес наконец позволил выложить её в двух вариантах, отдельными карточками: PDF пока остаётся, но появился и нормальный текстовый формат — именно он, скорее всего, и будет основным.

https://www.litres.ru/book/raznoe/polnoe-sobranie-maloi-prozy-74438173/

P.S. Надо было записать видео — ощущение, будто я не сказал и половины того, что хотел