Артур Каримов

В отличие от Димы, я был на ФУТКОНФ.

И подумал, а не собраться ли нам за просмотром футбола в Самаре: обсудить новости и вживую оценить перформансы Бардыбахина. Например, 21 октября.

Что думаете?

Седьмой, последний пост марафона. По классике: лайк, подписка, дочитайте.

1924 год. Завод Hawthorne Works, фабрика Western Electric под Чикаго. Тридцать тысяч рабочих. Инженеры проверяют простую вещь: вырастет ли выработка если прибавить свет в цеху.
Прибавили свет. Выработка выросла.
Убавили свет. Выработка выросла.
Вернули как было. Выработка выросла.

Дело не в лампочках. Впервые за годы за рабочими кто-то наблюдал. Их считали, ими интересовались. И одно это заставило их работать иначе.

Хоторнский эффект.

Частная клиники Hospital Israelita Albert Einstein в Сан-Паулу. Там повесили датчики, которые считают мытьё рук круглосуточно, без человека рядом и с проверяющим. Сравнили. При живом наблюдателе руки мыли в 56 случаях из ста. А когда никто не смотрит, 40 из ста.
Одни и те же врачи. Разница только в том, есть ли рядом чей-то взгляд.

Не новые правила. Не лекции про гигиену. Просто на тебя смотрят.

Как только человека начинают мерить, он ведёт себя иначе. Обычно лучше. Сам замер уже рычаг.

Убрали наблюдателя, и всё сползло обратно, с 56 до 40. Врач моет руки при проверяющем и забивает, когда тот вышел. Значит разовая проверка врёт. Она показывает не норму, а поведение при свидетеле. Театр для инспектора.

А теперь замени рабочего или врача на тренера, администратора или даже менеджера. Открытые уроки. Вовлеченность на глаз. Упражнения из головы. «Это же не бизнес, это живое»

И потому оно и не растёт. Мерить нечего, двигать нечего.

А стоит начать считать (посещаемость, вовлечённость, отток, лояльность), и оно едет вверх само. Ещё до всяких выводов. Правду даёт не проверка. Правду даёт постоянный тихий замер, вшитый в будни.

А всё, что мы называем чутьём и везением, это просто то, что мы ещё не научились считать.

Шестой пост марафона. По классике: лайк, подписка. И да, посты за семь дней я не сделал. Пропал на неделю. О том и пост.

Конец лета. Готовимся к сезону. Открытие новых филиалов. Закрытие старых вопросов. Команда работает. У каждого свой чек-лист. Каждый идёт по строчкам, ставит галочки, вычёркивает сделанное.

А я не вычёркиваю. Жонглирую. Сотни процессов разом. Сборы, заявки, контракты, аренда, экипировка, сроки, люди. Каждый висит открытым. Ни один не закрыт до конца.
Команда закрывает свои строчки и спит спокойно. А у меня к ночи в голове не список сделанного. У меня список недоделанного. И он не гаснет.
Узнаете себя?

Эффект Зейгарник.

Профессор Курт Левин с учениками сидел в венском кафе, компанией, долго. И приметил, что официант держит в голове весь их заказ без записи, до последней чашки, и заказы других столов тоже. Никаких блокнотов. Уже расплатившись и отойдя, кто-то из компании вернулся спросить у официанта что-то по своему заказу. И официант не вспомнил. Вообще. Только что держал всё в голове, а через минуту после оплаты чисто, будто и не было.
Вот этот контраст Левина и торкнул: пока счёт открыт, память держит намертво, закрыл, и стёрло. Оплата сработала как кнопка «удалить».

Его аспирантка проверила это в лаборатории: Она сажала человека и давала ему пачку простых коротких заданий, одно за другим. Собрать коробочку из картона, слепить фигурку из пластилина, решить головоломку, посчитать в столбик. Ничего сложного, каждое на три-пять минут. Всего таких заданий было под два десятка на человека.
В чём фокус. Ровно половину заданий она давала доделать до конца. А другую половину прерывала на середине. Причём прерывала подло, в самый увлечённый момент: человек весь в деле, а она спокойно говорит «так, а теперь вот это, пожалуйста» и подсовывает следующее. Незакрытое повисало.
Что потом. Когда все задания заканчивались, она внезапно просила человека просто вспомнить, чем он вообще сегодня занимался. Какие задания были.
Результат. Люди называли прерванные заметно чаще законченных. Незавершённое всплывало первым, а доделанное будто стёрлось. По её данным, недоделанное вспоминали примерно в два раза лучше.

Аспирантку звали Блюма Зейгарник.
Механизм простой. Незакрытое дело держит внутри напряжение. Оно не гаснет, пока не доделаешь, и потому зудит и не отпускает. Закрыл, напряжение схлопнулось, отпустило.

А теперь вернёмся в самый первый пост марафона.
Помните, я обещал за семь дней подряд починить свою burstiness? Не починил.
Я там же сам и объяснил почему:

«в голове у тебя очередь задач. Берёшь ты не ту, что по графику, а ту, что перепрыгнула всех»

Посты уходят в конец очереди, когда сильнее жгут школа, дети, сделки.
Ровно это и случилось. Предсезонка зажгла сильнее. Посты ушли в конец очереди. На неделю.
Но вот что важно. Они не забылись. Все эти дни недописанные посты зудели в голове. Открытый цикл. Эффект Зейгарник в чистом виде. Вспышечность увела в сторону, а Зейгарник тащил обратно дописывать. Это одна и та же очередь задач, с двух сторон: рваность гонит хвататься за то, что жжёт, а незакрытое не даёт бросить остальное.

Команда живёт галочками. Менеджер живёт тем, что галочку не поставить. Держать сотню незакрытых процессов и не уронить это и есть работа. Просто её не видно в чек-листе

Доброго утро понедельника.

Сегодня многие из нас пойдут на планёрки, оперативки, совещания. А кто-то будет даже утверждать бюджет.

Пятый пост марафона. По классике: лайк, подписка, и перешлите тому, с кем сегодня на этой планёрке сидеть.

Так вот. В 1957 году британский историк Сирил Норткот Паркинсон написал книгу, в которой описал заседание финансового комитета.

Три вопроса на повестке.

Председатель зачитывает первый пункт. Контракт на атомный реактор, 10 миллионов фунтов. Чертежи перед вами, господа.
Пауза. Кто-то шуршит бумагами. Один вроде хочет сказать про грунт на краю площадки, но осекается: объяснять остальным основы физики долго, да и вдруг сядешь в лужу. Говорит, что добавить ему нечего.
Брать на себя ответственность за 10 миллионов никто не рвётся. Проще согласиться с тем, кто уже уверенно кивнул.
Председатель ставит подпись. На всё про всё две с половиной минуты.
И тут членам комитета делается неуютно. Реактор пролетел без единого вопроса. А ну как решат, что они тут просто штаны просиживают? Надо показать, что они в деле.

Пункт второй. Навес для велосипедов клеркам. 350 фунтов, смета от подрядчика.
И вот теперь все оживают.
Один: почему крыша алюминиевая? Асбест дешевле.
Другой: с асбестом свои беды, вот у меня на даче.
Третий: а нужен ли этот навес вообще?
Сарай понятен каждому. Велосипед видел каждый. 350 фунтов чувствует каждым карманом.
Сорок пять минут дебатов. Сэкономили 50 фунтов. Разошлись с чувством выполненного долга.

Пункт третий. Кофе на заседания. 21 фунт в год.
Тут уж эксперты поголовно.
Один: а какой кофе-то? Другой: а сколько вообще длятся эти наши заседания? Третий: а стоит ли вообще поить комитет за казённый счёт?
Час с четвертью. К общему мнению не пришли. Отложили до следующего раза, попросив собрать больше данных.

Смотри на табло.
Реактор за 10 миллионов: 2,5 минуты.
Кофе за 21 фунт: 75 минут.

Это и есть закон. Чем дешевле и проще вопрос, тем дольше по нему бодаются. Чем дороже и сложнее, тем быстрее пропускают.

Паркинсон назвал это законом тривиальности. А через сорок с лишним лет всё повторилось один в один, только декорации сменились.

1999 год. Разработчики операционной системы FreeBSD рубятся в почте. Вопрос грошовый: должна ли одна крохотная системная функция уметь ставить паузу не в целые секунды, а в доли. Правки там на пару строк кода.
Спорят день. Спорят неделю. Идёт вторая.

И тут датский программист Пол-Хеннинг Камп не выдерживает. Садится и пишет коллегам злое письмо с заголовком

«Велосипедный сарай (красьте в любой цвет)».

Смысл письма простой. Огромные, сложные куски системы вы проглатываете молча, никто и не пикнет. А на грошовой мелочи, которую понимает каждый, развернули войну на две недели.
С того письма это и живёт в IT под именем bikeshedding. «Строить велосипедный сарай».

Узнали свою планёрку? Имейте в виду сегодня одну вещь. Количество спора не мера важности. Скорее наоборот. Где кипит громче всего, там вопрос мельче всего. А самое дорогое проскочит первым.
Молча.

Локо и Акрон, 0:0. Под самый конец Батраков срывает выход Аревало так, что это чистое ЛЯВЗГ. Жёлтая.

Батраков хорош. И его берегут.
Весь матч: контакт против него, свисток.
Он сам влетает, судья будто не видит.

С весны общественность кормят его переходом в ПСЖ. 25 миллионов трансфер, фото в парижской футболке. Не перейдёт.

Теперь сватают в Галатасарай. Не отпускают.
То ли жадность клуба, то ли жадность агентов, со стороны не разберёшь.

Мы все смотрим на одно и то же. Мы все видим разное.

Когда родители оберегают сыночку от каждого синяка, вырастает капризный мальчик в теле взрослого мужика.

Парень умный. Парень амбициозный. И уже восемь матчей подряд без гола под весь этот трансферный шум.
В РПЛ ему нечего ловить. Тем более в нынешнем Локомотиве.

Проведёт тут ещё сезон, и дальше итог один: «Зенит», безумная зарплата, агенты в шоколаде.
И длинный список талантливых русских проспектов, к которому добавится фамилия Батраков.

Что общего у NPS и родильной клиники 1847 года?

Второй пост марафона. По классике: лайк, подписка и немного поддержки каналу в виде репостов.

Вы знаете, как я люблю и ценю NPS. Так вот, что в этих опросах общего почти у всех кризисных школ?

К тренировкам вопросов почти нет. Поля, нагрузки, методика, тренер на поле, всё ок.

А дети уходят всё равно.

И когда читаешь, за что на самом деле цепляются, оказывается, что почти никогда за футбол. Цепляются за внимание. За отношение.
И не только тренера. В опросах всплывает администратор. Иногда и руководитель.

Родителя не набрали, когда ребенок пропал две недели. Оформили, но не встретили. Прошли мимо в коридоре и не поздоровались.
А в итоге: «мы решили попробовать другую секцию».

Теперь смотри, где я это уже видел. В Википедии)

Вена, 1847 год. Два родильных отделения в одной больнице.
У врачей умирает каждая десятая роженица, а в худшие месяцы почти каждая пятая. А у акушерок одна из тридцати.

Врач по фамилии Земмельвейс нашёл причину: врачи шли принимать роды прямо из морга, после вскрытий, не отмыв рук.
Он поставил таз с хлоркой и заставил мыть руки. Смертность рухнула. Апрель 18%. Июнь 2%. Через год около одного.

Медицина всё это не приняла. И не потому что цифры были слабые, цифры были железные.

Первое: у него не было теории. Микробов ещё не открыли, Пастер и Листер это на двадцать лет позже. У Земмельвейса были только столбцы цифр и ноль объяснения, почему это работает. Для врача того времени без механизма это просто суеверие.

Второе: это било по картине мира. Болезни тогда валили на «миазмы» и дисбаланс в теле. Мытьё рук туда не влезало вообще.

Третье, и главное: это было оскорбление. Принять Земмельвейса значило признать, что матери умирали от рук самих врачей. Что это доктор, своими чистыми господскими руками занёс смерть. Проще счесть его сумасшедшим, чем принять такое.

Это потом назовут рефлексом Земмельвейса.
Новое отвергают не разбираясь, если оно рушит привычное и бьёт по гонору.

Фамилию Земмельвейса можно не запоминать. А вот про таз с хлоркой и про свой NPS забывать не стоит.

Знаете, что меня в себе всегда бесило?
То через день по посту. То тишина на месяц.
Ругаюсь на себя за это. А оказалось, это закон. Настоящий, и описанный в журнале Nature в 2005 году.

Физик Барабаши взял почтовый сервер университета. 3188 человек, 83 дня переписки. И просто посмотрел, как люди отвечают на письма.
Оказалось, человек не делает дела ровно. Человек делает их вспышками.
Пачка активности.
Пауза.
Снова вспышка.

Он назвал это burstiness. «Вспышечность», рваность. И так не только с почтой. Так со всем, за что человек берётся.
А объяснение простое: в голове у тебя очередь задач. Берёшь ты не ту, что «по графику», а ту, что перепрыгнула всех.

Пост выстреливает, когда тема жжёт сильнее всего остального. А когда сильнее жгут школа, дети, сделки, конверсии, PnL и результаты главной команды поведение тренеров, пост уходит в конец очереди. На месяц. А потом забывается вовсе.

То есть ровный постинг «по вторникам и четвергам». Это не норма, которую я нарушаю. Это вообще-то противоестественная штука. Её на человека натягивают силой (привет, блогерам)

Половину правил, по которым мы работаем и живем, кто-то уже открыл, назвал и защитил на них диссертацию.
Закон Гудхарта.
Закон Стиглера.
Модель Барабаши.
Принцип Питера.
Эффекты Даннинг-Крюгера и Стрейзанд.
Мы доходим через опыт, а у них уже есть паспорта и фамилии.
Причём даже фамилия не одна.

И даже у этого название есть: множественное открытие. Одну и ту же мысль находят разные люди. В разных местах. В разное время. И каждый уверен, что первый.

Есть закон Стиглера: ни одно открытие не названо именем того, кто его открыл. И сам Стиглер признавался: «свой» закон он взял у социолога Мертона. Закон про чужие имена доказывает себя собственным чужим именем.

А тот самый Мертон, у которого Стиглер «взял» закон, придумал и само «множественное открытие». Один человек стоит за обеими историями. А его фамилии, по закону Стиглера, на них нет.

Так вот, к чему я всё это.

Попробую-ка я 7 дней подряд. По посту в день. Про правила, законы и эффекты, по которым всё устроено.

Иногда забавные. Как эффект велосипедного сарая. Иногда страшные. Как эффект кобры.
Заодно, может, чуть-чуть починю свою СДВГ, в смысле burstiness.

Стандартная фраза тренеров коммерческих школ: дети слабые, мы не сделаем их футболистами.

Прихожу смотреть тренировку: и не вижу там слабых детей. Обычные ребята. С характером всё в порядке, с подвижностью всё в порядке, с желанием тоже. 11 лет. Ещё не так давно многие состоявшиеся футболисты начинали заниматься именно в этом возрасте.

А тренеры, без единой эмоции. Свистком крутят, перешептываются, ветераны цеха. А по возрасту по 23-25 лет.

«Артур Маратыч, у нас всё нормально, мы в порядке, но с ними мы ничего не добьёмся, набор нужен».

What??? И ведь структура тренировки правильная. Подвижка, квадраты, игра, немного изоляции между ними. Но внутри каждого упражнения: без напряжения, без требования, без «ещё! быстрее! темп! давай!». Форма есть. Содержания нет.

Прохожу мимо родителей: «а вы чего тут сидите?» «Не пускают». Иду к админу: «Пускаем, конечно». Иду к тренерам: «Не пускаем. Лезут, не понимая ничего». «А вы что-то сделали, чтобы понимали?»

Три ответа на один вопрос. И ни один про политику школы.

Ехал обратно и вспомнил Лёшу Румянцева и его тренировку в Строгино-2005. Выматывается так, будто сам отыграл все полтора часа. Не закрывает рот ни на минуту. Вот тогда и сложилось: про эффект низкой базы. Это когда отправная точка низкая, и любой сдвиг с неё выглядит достижением. Сам факт: не приговор. Приговор: «мы не сделаем их футболистами» без единой попытки сдвинуться.

А вот «у нас всё нормально, но с ними мы ничего не добьёмся»: это уже не про базу. Это ассертивность. Точнее, её нехватка. Ассертивность: это не «у нас всё нормально», а «я отвечаю за то, что происходит на этом поле». Алексей Андреевич не разводит руками на потолок своих игроков: он выматывается вместе с ними. А некоторые тренеры разводят руками на потолок своих детей, и на этом для себя всё решают.

Низкая база это диагноз, не приговор. С ней можно работать. А можно остановиться на ней и сказать: мы не виноваты, контингент такой. А закрытая дверь для родителей: это уже не диагноз ситуации. Это диагноз тренера.

А расследование традиционно удаётся, пока не доходит до того, кто его ведёт 😉

Эффект низкой базы или всё-таки ассертивность?

И кстати, а какие у вас сотрудники?

«У нас всё нормально. Мы в порядке. Мы ничего не добьёмся».

Завтра в 8:00