Бауман:ка 🔔

Дорогие товарищи, в ближайшее время постов не будет. Бауман задержан. Если есть предложения о помощи в юридической сфере, напишите в сообщения Бауман:ки.

"Однако, несмотря на все эти патрули Просвещения и даже экспедиции в terram utopicam (земли утопии, - прим.), во всех них есть что-то оторванное, оторванное созерцанием. Наиболее очевидно это, пожалуй, у Гегеля, который зашел дальше всех: Былое (What Has Been) подавляет приближающееся, собрание уже свершившегося полностью блокирует категории «Будущее» (Future), «Фронт» (Front), «Новое» (Novum). Таким образом, утопический принцип не смог прорваться ни в архаико-мифическом мире, несмотря на исход из него, ни в урбано-рационалистическом, несмотря на взрывную диалектику. Причина этого всегда одна: и архаико-мифический, и урбано-рационалистический образ мышления созерцательно-идеалистичны. Будучи лишь пассивно созерцательными, они предполагают существование замкнутого мира, который уже состоялся, включая проецируемый сверхмир, в котором отражается Свершившееся (What Has Become).

Боги совершенства в первом случае, идеи или идеалы во втором – в их иллюзорном бытии так же res finitae (завершенные вещи, - прим.), как и так называемые факты этого мира в их эмпирическом бытии. Будущее подлинного, процессуально открытого рода потому закрыто и чуждо любому простому созерцанию. Только мышление, направленное на изменение мира и формирующее желание изменить его, не воспринимает будущее (незакрытое пространство для нового развития перед нами) как препятствие и прошлое как заклинание. Отсюда ключевой момент: только знание как сознательная теория-практика сталкивается с Надвигающимся (Becoming) и тем, что в нем можно решать; наоборот, созерцательное знание по определению может относиться только к Свершившемуся.

В мифе прямое выражение этой тяги к Былому, эта связь со Свершившимся – это самопоглощение, стремление к незапамятному, а также постоянное превосходство истинно языческого, а именно астрально-мифического, фиксированного свода, нависшего над всеми событиями. Методическое выражение той же связи с прошлым и отчуждения от будущего в рационализме – платоновская анамнезис, или доктрина, что всё знание – просто воспоминание. Воспоминание идей, воспринятых до рождения, абсолютно первичной прошлой реальности или того, что внеисторично вечно. При этом Бытие просто совпадает с Былым (Been-ness), и сова Минервы начинает свой полет лишь после наступления сумерек, когда форма жизни уже состарилась. Даже гегелевская диалектика в своем предельном «круге кругов» аналогично сдержана фантомом анамнезиса и изгнана в антиквариум.

Маркс был первым, кто положил в основу путь изменения как начало теории, которая не смиряется с созерцанием и толкованием. Жесткие разделения между будущим и прошлым сами собой рушатся: не ставшее будущее проявляется в прошлом, мстящее и унаследованное, опосредованное и исполненное прошлое – в будущем. Прошлое, схваченное в изоляции и цепляющееся за нее, – лишь категория товара, то есть очеловеченный факт (Factum), лишенный сознания своего становления (Fieri) и продолжающегося процесса.

Но подлинное действие в настоящем происходит исключительно в целостности этого процесса, открытого и назад, и вперед. Материалистическая диалектика становится инструментом управления этим процессом, инструментом опосредованного, контролируемого Нового (Novum). Рациональное мышление буржуазной эпохи, которое оставалось прогрессивным, – следующее наследие для этого (за исключением идеологии, привязанной к месту и всё более опустошенной по содержанию). Но это мышление не единственное наследие: предшествующие общества и даже многие мифы в них (опять же без простой идеологии и особенно без псевдонаучных суеверий) могут дать философию, преодолевшую буржуазный барьер знания с возможно прогрессивным унаследованным материалом, хотя этот материал требует разъяснения, критического освоения и функциональной переработки".
💨 Эрнст Блох. Принцип надежды

"Обильные исторические свидетельства показывают то, что массы, собственно говоря, никогда не были охвачены стремлением к революции до того, как она уже свершилась. И это относится, в том числе, к самым «образцовым» из «великих революций». Наказы трех сословий, которые собирались по всей Франции по приказу короля накануне созыва Генеральных Штатов, обернувшегося началом Великой Революции, показывают, что о революции не думал практически никто (равно как и о создании Республики, отмене «феодальных привилегий» ит.д.). Высказанные предложения, в том числе третьего сословия, были в подавляющем своем большинстве весьма умеренными и вполне осуществимыми самим «старым режимом» при незначительной его модификации. Историк, специально исследовавший эти наказы, заключает: революция попросту «не может быть предсказана на основе массы этих наказов».

То же самое можно сказать в отношении тысяч и тысяч писем, телеграмм и петиций, которые со всей России направлялись Временному правительству весной 1917 года, но с одной существенной поправкой: излагаемые в них требования оставались в своей массе нереволюционными уже после свершения Февральской революции. Или еще одно свидетельство, относящееся на сей раз к Американской революции. Джон Джей, один из отцов-основателей, в письме другому отцу-основателю и второму президенту США Джону Адамсу пишет: «В течение всей моей жизни — вплоть до Второй петиции Конгресса [1775 г.| —я никогда не слышал ни от одного американца, какого бы он ни был класса и типа, о желании независимости для [наших| колоний». Джей тут же ссылается на авторитет Бена Франклина, придерживавшегося того же мнения о настроениях американцев. Как видим, у самих революционеров не было иллюзий в отношении (якобы наличного) стремления масс к революции. И Ленин выразил это отсутствие иллюзий ярче всех своим грубоватым риторическим вопросом, адресованным его оппонентам — меньшевикам и эсерам: «Нашелся ли бы на свете хоть один дурак, который пошел бы на революцию, если бы вы действительно начали социальную реформу?». Ленин ясно понимает то, что массы стремятся не «в революцию», а к тому, чтобы найти «выход полегче», в обход революции — даже тогда, когда «вопросы необычайной трудности» и «мирового размаха» вроде бы ставят революцию на повестку дня. Он напряженно размышляет об этом летом 1917 года, в период между Февралем и Октябрем, поскольку сама перспектива революции зависит от того, что массам не удастся найти «выход полегче».

С философской точки зрения вопрос о том, почему массы не могут «желать» революции и стремиться к ней, не очень интересен. Если Маркс прав в том, что сознание есть не что «иное, чем осознание существующей практики», хотя оно может мнить, будто способно «действительно представлять себе что-нибудь [по ту ее сторону], не представляя себе чегонибудь действительного», становится понятным, почему предвидение и практическое желание замкнуты горизонтом «существующей практики», почему мы можем стремиться лишь к тому, что умещается в пределы, очерченные этим горизонтом, т.е., как максимум, к некоторым модификациям уже существующего, не нарушающим его «фундаментальную логику» (такие нарушения попросту непредставимы). Этим и объясняется нереволюционный характер французских наказов накануне революции, нереволюционность русских посланий Временному правительству и все остальное, о чем шла речь выше. Но революции, как мы знаем, происходят — вопреки или даже благодаря нашей неспособности их предвидеть и желать. И наоборот, как остроумно заметил Ойген Розеншток-Хюсси, «объявленные революции не происходят», видимо, как раз потому, что само «объявление» уже включает их в налично существующее, тогда как происходящая революция есть его трансцендентирование".

🤤Борис Капустин. Рассуждения о «Конце Революции»

"Существенным элементом «идеологии интеллектуалов» является претензия на представительство «истинных интересов» соответствующих социальных групп (скажем, рабочего класса). В случаях, когда происходят реальные революционные движения, эта претензия не является чистой фикцией. В конце концов, «критические интеллектуалы» могут чего-то политически добиться для себя, только если их претензия на представительство в какой-то мере воспринимается всерьез теми, кого они, как им думается, «ведут». Другое дело, что «вести» себя в условиях революции массы позволяют лишь в той мере и постольку, в какой и поскольку они получают что-то полезное (идеологически, организационно ит. д.) от своих вождей-интеллектуалов для реализации собственных требований и устремлений, пропуская через последние, как через сито, всю риторику интеллектуалов, все задачи и «исторические миссии», которые они пытаются возложить на массы.

Джордж Руде в своем описании «толпы» в условиях Французской революции дает прекрасную иллюстрацию тому, о чем мы сейчас ведем речь. «Во время первой Французской революции озабоченность ценой на хлеб красной нитью проходила сквозь каждую фазу борьбы... и она больше, чем какой-либо другой фактор, объясняет единство и воинственность парижских санкюлотов». Однако вся эта борьба отнюдь не была очередным «хлебным бунтом в другом обличье». Революция оказалась возможной благодаря тому, что она выдвинула на первый план и обнаружила многоаспектность «таких новых понятий, как «права человека» и «суверенитет народа», и [этим] придала совершенно новое измерение народным волнениям и внесла новое содержание в борьбу партий и классов». Эти «новые понятия», как и их популяризация, — продукты и результаты деятельности интеллектуалов, без которых волнения низов остались бы очередным «хлебным бунтом». Но великую преобразовательную силу и всемирно-исторический резонанс этим «новым понятиям» придало именно восприятие их низами, и оно произошло в логике их борьбы за самые «земные» интересы, которая, в свою очередь, благодаря этому восприятию стала чем-то большим, чем борьбой за «земные интересы». Оставаясь «земной», она стала борьбой за «свободу, равенство, братство». В этом качестве она никогда не может достичь окончательной победы и, более того, на каждом конкретном этапе истории терпит поражение. Однако и эти поражения оставляют свои следы на истории. Мало сказать, что без них наш мир стал бы безнадежным бентамовским «Паноптиконом». Такие поражения важны и в более прагматическом смысле. Как сказал Макс Вебер, «весь исторический опыт подтверждает, что возможного нельзя было бы достичь, если бы в мире снова и снова не тянулись к невозможному».

Нынешнее разочарование в революции (вчерашних) «критических интеллектуалов» вызвано тем, что на их призыв исполнить некую историческую миссию сейчас не откликается никакая имеющая хоть сколько-нибудь серьезный социальный вес группа населения западных стран. Это можно назвать крахом представительства как стержня «идеологии интеллектуалов». Макс Хоркхаймер открыто признал этот крах еще в середине 1950-х годов, назвав себя и своего друга Теодора Адорно «пораженцами». Было предпринято много изобретательных усилий по поиску возможного адресата революционного послания «критических интеллектуалов», даже если этот адресат имел в социологическом плане совсем мало общего с традиционно понимаемым «субъектом революции». На каком-то этапе этих поисков Пол Суизи придумал остроумную формулу«пролетариат-субститут». Этим понятием обозначались те, кто мог совсем не иметь «специфического пролетарского опыта», но кто, тем не менее, «мог сыграть роль, предназначенную пролетариату классической марксистской теорией». Однако и это не помогло. После «красного мая» 1968 года значительная группа вчерашних «критических интеллектуалов» открыто признала невозможность мобилизации «революционной армии» и демонстративно отвернулась от революции".

😆👷✊😐Борис Капустин. Рассуждения о «Конце революции»

"В конце концов, более полутора столетий назад в одном из самых широко читаемых памфлетов Современности было написано, что капитализм не может существовать, «не революционизируя ... производственных отношений, а стало быть, и всей совокупности общественных отношений». Более полустолетия назад именно об этой мысли Маркса умнейший консерватор Йозеф Шумпетер написал, что тот, «кто отрицает мощь и грандиозность этого взгляда [на действительность капитализма], безнадежно неправ... ». Капитализм — это, действительно, не совокупность каких-то определенных институтов, а сам процесс «созидательного разрушения», потенциально неимеющий верхних пределов, т.е. он и есть перманентная революция, в понимании чего состояло одно из величайших открытий Маркса и Энгельса. Эта революция имеет свои рамки, но они, так сказать, продольные, а не поперечные. Они задают берега капиталистического революционного течения, но не являются преграждающими его дамбами. Такими берегами, как Маркс покажет в более поздних работах, являются условия накопления капитала. Это —абсолютные границы капиталистической перманентной революции. Они могут нарушаться только «побочными следствиями» самого накопления капитала в тех или иных конкретных исторических условиях его протекания, ибо капитал всегда обременен какой-то «исторической материей» и никогда не может превратиться в тот «чистый дух», в ту чистую логику накопления, которая схвачена Марксовыми формулами Д-Т-Д' или — веще более дистиллированном виде (соответствующем эмпиреям финансовых спекуляций) — Д-Д'. Хотя и не без потерь и не без использования средств, которых капитал как «чистый дух» чурается (в диапазоне от чрезвычайных государственных интервенций до войн, оказывавшихся «кислородными подушками» капитала), ему обычно удается вернуть свою перманентную революцию вее «правильное» русло.

Но были исключения, становившиеся всемирно-историческими событиями, когда это не удавалось. Тогда происходили революции против капитала. Поскольку они не были преодолением «поперечных» препятствий, коим мог бы быть только сам капитал в виде преграды дальнейшему историческому движению (к примеру, мешая развитию производительных сил), такие революции приводили не кгегелевскому «снятию» капитализма в «посткапитализме», а к «некапитализму» как уходу в сторону вследствие переступания «продольных» границ капиталистического накопления капитала, через которые в конкретной исторической ситуации перехлестывало оно само. Величие и трагизм таких революций и их неизбежная неверность Марксовой освободительной телеологии истории обусловлены именно этим. Величие — поскольку такие революции и есть явления, говоря языком Канта, «причинности через свободу», разрывающей существовавшую до того и развертывающуюся во времени цепь причин и следствий, т.е. «причинность по законам природы», и обнаруживающей «способность самопроизвольно начинать [новое] состояние». Трагизм — поскольку «причинность через свободу» есть невозможный опыт, есть невозможное вторжение трансцендентального в феноменальное, невозможное трансцендентирование феноменального, остающегося при этом феноменальным. Нетрагической «причинность через свободу» может быть только в качестве «чистой трансцендентальной идеи» разума, не содержащей в себе ничего эмпирического. Поэтому она не трагична у Канта, но в высшей мере трагичнау Робеспьера и Сен-Жюста, Огюста Бланки и Розы Люксембург, Ленина и Че Гевары и многих других, кто сделал или пытался ее сделать политическим опытом".

🤑Борис Капустин. Рассуждения о «Конце революции»