Заговор Черного Сердца

«Сегодня эти последствия создания рынка труда с полной очевидностью предстают перед нами в колониальных странах. Туземцев нужно заставить зарабатывать на жизнь продажей своей рабочей силы. А значит, необходимо разрушить их традиционные институты и воспрепятствовать их возрождению, ведь индивид в первобытном обществе оказывается перед угрозой голода лишь тогда, когда подобное бедствие угрожает общине в целом. 

Например, у кафров с их системой краалей “нищета попросту невозможна: всякий, кто нуждается в помощи, непременно ее получит”. Ни один квакь-ютль “никогда и ни в малейшей степени не подвергался опасности остаться голодным”. “В обществах, обеспечивающих своим членам достаточный для существования минимум и не более того, голода не бывает”. Принцип гарантированной свободы от нужды действовал и в индийской сельской общине, как и, могли бы мы здесь добавить, практически во всех без исключения известных нам типах социальной организации, — вплоть до Европы начала XVI в. ... 

Именно отсутствие угрозы голода для индивида делает первобытное общество в известном смысле более гуманным и в то же время менее экономическим, чем общество рыночное. Ирония истории заключается в том, что первым новшеством, которым белый человек обогатил жизнь чёрного человека, стало главным образом практическое ознакомление последнего с бичом голода и с великой его пользой. Колонисты, к примеру, могут принять решение вырубить все хлебные деревья в округе, чтобы создать искусственную нехватку пищи, или же ввести налог на хижины, чтобы принудить туземцев продавать свой труд. Эффект в обоих случаях подобен действию тюдоровских огораживаний, заполонивших Англию толпами бродяг...

Но ведь то самое, что белый человек по-прежнему время от времени практикует сегодня в далеких краях, т. е. безжалостное расщепление социальных структур, чтобы получить в процессе их распада необходимый ему элемент — человеческий труд, в XVIII в. белые люди совершали с аналогичной целью по отношению к себе подобным. Гоббсов гротескный образ государства — человеческий Левиафан, огромное тело которого составлено из бесчисленного множества тел остальных людей — кажется чем-то мелким и незначительным рядом с рикардианской концепцией рынка труда — потоком человеческих жизней, напор которого регулируется предоставляемым в их распоряжение количеством пищи...

Законодательное принуждение к труду и приходское рабство в Англии, суровость трудовой политики в абсолютистских государствах континента, рабский труд “законтрактованных рабочих” в колониях Северной и Южной Америки на раннем этапе их истории стали предпосылками формирования типа “усердного работника”, но окончательный успех на этом пути был достигнут благодаря применению “природной кары” — голода. Именно для того чтобы дать простор его действию, и потребовалось разрушить органическое общество, которое упорно не желало позволить отдельному человеку голодать».

— К. Поланьи. Великая трансформация.

Иллюстрация: Claude Clark — Workers.

Одна из ключевых идей Макса Штирнера, которую многие пропускают, сводя его к инфантильному политически кастрированному индивидуализму, заключается в том, что не только мир вокруг должен становиться предметом наслаждения эгоиста-Единственного («всякие объекты, как, например, Бог, наши ближние, любовница, книга, животное...»), но и саму жизнь, собственное Я/эго стоит растратить в этом наслаждении без остатка: «Я не боюсь более за жизнь, а “расточаю” её. Отныне вопрос не в том, как достичь и покорить жизнь, а в том, как её расточить, как ею насладиться, или не как выработать в себе истинное я, а как изжить себя».

Конечно, существует простой путь — прочитать штирнеровскую саморастрату в чисто гедонистическом ключе, что, безусловно, может привести любого вдохновившегося к самым неприятным последствиям (гроб гроб кладбище пид*р). Но гораздо интереснее интерпретировать немца в околобуддийском духе, для которого не существует «я», как некоей идеальной точки сборки вселенной, равно как нет и никакого истинного «я», которого можно или нужно было бы достичь (например, путём самосовершенствования — религиозного или мирского). «Я» — это не фиксированная сущность или конечный пункт, а «творческое ничто», в котором оно само производится и становится для себя иссякающим источником страданий/наслаждений («собственностью»).

Эта идея растраты своей жизни и себя без продуктивной (а значит служащей чему-то или кому-то другому, то есть «призрачной») цели оказывается близка и к непроизводительной трате Батая: расточение энергии и богатства ради самой траты. Нельзя одновременно экономить жизнь и наслаждаться ею. 

В таком виде штирнеровский эгоизм резко противопоставлен современному пониманию человеческого капитала как требованию к постоянному накоплению себя во всех сферах жизни (в образовании, профессии, здоровье, отношениях) и последующему вкладыванию себя в рост ради получения дивидендов/максимизации своей прибыли в будущем. Тут получается почти батаевское противоречие: штирнеровский эгоист растрачивает избыток своей жизни ради непроизводительного наслаждения VS экономический человек, который постоянно вкладывает свой избыток в рост — ради увеличения своей производительности (такая логика чревата катастрофой, когда «проклятая доля» личностного роста не сможет перевариться в биографическом социально-экономическом процессе и в итоге чудовищным образом вырвется наружу).

Штирнеровское «Я» также не чёрная дыра бесконечного потребителя, из-за своего неутолимого голода засасывающая внутрь себя всё вокруг, а скорее батаевское Солнце, в своём избытке непрерывно изливающее творческую энергию и тем самым растрачивающее себя. В этом кроется коренное различие между штирнеровским эгоистом и нарциссом (в его современном понимании). Нарцисс действует из зоны постоянной нехватки — для самовоспроизводства и конструирования собственной грандиозности ему необходима непрерывная внешняя подпитка (нарциссический ресурс). Штирнеровский Единственный действует из внутреннего переизбытка — собственного сияния, которое в итоге его и ослепляет.

Конечно, во все эти построения с двух ног мог бы ворваться Лакан верхом на белом Фаллосе означающем, однако, пожалуй, не станем слишком пристально вглядываться в бездну.

Иллюстрация: Adolph Gottlieb — Mist

Слово дня — humanwashing.

Технологические компании, в частности связанные с разработкой ведущих ИИ-моделей, всё чаще отказываются от холодной технологической эстетики в пользу органических форм, шероховатости и человечности в своей визуальной идентичности.

Уходит «надёжный» синий, холодные градиенты, гладкая типографика и другие графические маркеры цифрового будущего. В корзину отправились и осточертевшие антисептические корпоративные человечки. На смену приходят бежевый, кремовый и коричневый, шрифты с засечками, иллюстрации от руки и преднамеренный налёт человеческого несовершенства. В ответ на нейрослоп большие компании всё чаще пытаются продать ощущение хэндмейда и кожаных-человекочасов в дизайне, а корпорации, ответственные за нейрослоп напрямую, всё меньше хотят ассоциироваться и с киберпанком, и со стерильной эстетикой бигтеха десятых. Интересно, что одновременно с этим в культурном коде и трудовой этике американского айти киберпанк, напротив, отвоёвывает оставленные ранее позиции.

По аналогии с greenwashing  — потужного «озеленения» брендов в угоду маркетингу и ESG-рейтингам на пике популярности зелёной повестки, теперь у техгигантов похоже родилась потребность переупаковать свои продукты в кожаные пакеты. Началось с Anthropic и их землисто-оранжевого лого (гусары, молчать!), редакционной типографики и набросками «от руки», за ними последовали остальные — Microsoft с «гуманистическим сверхинтеллектом», акварельками и пушистым MAI, новый «более органичный и человечный» значок OpenAI и т.д., и т.п. Компании намеренно избегают роботизированной и цифровизированной эстетики — и в визуале, и в языке. ИИ-будущее многих пугает, а тёплый органический дизайн накрывает невротичного потребителя мягким пледом.

Похоже, что как минимум накануне крупнейших IPO американских ИИ-компаний, мнение общественности по прежнему имеет значение — кредиторов и инвесторов может начать беспокоить и нарастающее движение против строительства дата-центров, и ползучее распространение технопессимизма в широких слоях населения, которое рискует обернуться репутационными потерями и дополнительными издержками на фоне регуляторных проволочек.

Иллюстрация: Francis Bacon — Two Figures with a Monkey.

Для Батая отправной точкой экономики становится не дефицит, а избыток. Природа не терпит недостатка: солнце ежесекундно излучает колоссальную энергию, не требуя ничего взамен, растения выбрасывают тысячи семян, из которых прорастает одно, океан впустую растрачивает огромные силы, разбиваясь о берег. Избыток предшествует производству, работе, обмену и нехватке: нужды изначально не существует — её придётся сконструировать из изобилия.

Архаические общества построены вокруг того, как избавляться от неизбежного излишка — «проклятой доли»: ритуальное уничтожение, потлач, жертвоприношения, оргиастические фестивали. Капиталистическая логика, выкристаллизовавшись через протестантскую этику, отказывается признавать существование непродуктивных излишков. Реформация изгоняет трату из сакральной сферы — невозможно купить спасение с помощью индульгенций и благотворительности: накопленный излишек не потратишь с религиозным смыслом, он возвращается в мир полезности, труда и накопления. 

Капиталистическая экономика основана на том, чтобы постоянно пускать все накопленные излишки в оборот: инвестировать, расширять производство, снова инвестировать. Но «проклятая доля» в виде избытка, который не удается продуктивно реинвестировать, продолжает копиться, разбухать — и рано или поздно прорывается: в войнах, кризисах, катастрофах. Ранний Ник Ланд, комментируя Батая, отмечал, что проблема капитализма в том, что перепроизводство трактуется как недостаточный спрос. Все направления мейнстримной экономики озабочены тем, как смэтчить совокупный спрос с производственными возможностями, не проблематизируя саму идею производственного избытка.

Ф. Юнгер, вторя Батаю, отмечает, что в природе царит изобилие — а там, где царит изобилие, не нужно ни рациональное распределение ресурсов, ни рациональная организация труда, то есть работа. Любые подобные формы организации появляются лишь там, где царит нехватка и дефицит. Более того, сама организация становится причиной возникновения дефицита и его постоянного расширения: рационализация производственных процессов и развитие техники ведут к росту технической организации, которая, в свою очередь, требует всё новых ресурсов. Постоянный рост потребления ресурсов (ископаемые виды топлива как древний избыток солнечной энергии — актуализированная «проклятая доля» Антропоцена?) рождает новую нехватку, которую нужно ещё больше рационализировать, то есть ещё интенсивнее внедрять технику и расширять обслуживающую её организацию. Так замыкается порочный круг «растратного хозяйствования».

При этом у технической организации обнаруживается стремление, отдельное от чисто человеческой утилитарности — к «уничтожению субстанции», постоянному потреблению ресурсов и материалов без остатка. Однако вряд ли машины устраивают своеобразный «индустриальный потлач», переводя непроизводительную трату в разряд сакрального. Техническая организация одновременно способствует и накоплению «проклятой доли» в виде перепроизводства продукции (в том числе, если угодно, информационной — привет, ИИ-слоп), индустриального богатства, капитала, и распространению дефицита через истощение природных ресурсов, изобилия экосистем, эксплуатацию человеков.

Более того, машинное потребление у Юнгера остаётся инструментальным по своей природе — это продолжение логики бесконечного возрастания эффективности и полезности (в своей бесконечности теряющей рациональность), а не выход из неё. Совершенство техники — апофеоз существования homo faber, сходящего в конце пьесы с ума. Получается скорее аналог катастрофического взрыва перенакопленных излишков у Батая, и поэтому именно война — идеальное место приложения машины. Юнгеровская техника, таким образом, становится механизмом, который методично готовит этот взрыв, своеобразное анти-жертвоприношение, лишённое суверенного жеста, присущего архаической трате.

Иллюстрация: Giulia Lama — Cronus Devouring his Child

Параллельно с ростом автоматизации/алгоритмизации — в фоновом режиме протекает ещё один процесс: переоценка ценности человека (в основном, конечно, в сторону снижения). Об этом в своей лекции рассказывает один из ключевых авторов в области исследования науки и технологий — Карин Кнорр-Цетина.

В computer science и инженерии к концу девяностых трансформируется сам язык, которым описывают алгоритмические системы: на смену автоматизации постепенно приходит концепт автономности. Речь о способности машины самостоятельно принимать и реализовывать решения без участия человека-оператора и, шире, об отказе от необходимости имитировать человеческое мышление/мозг в алгоритмических/ИИ-системах.

Параллельно целый ряд наук занимается переоценкой степени агентности и «качества человека» вообще. В психологии и поведенческой экономике на основании многочисленных экспериментов в человечьем мышлении находят всё больше и больше когнитивных искажений, типа ошибки невозвратных затрат, когда люди продолжают вкладываться в неудачный проект только потому, что уже вложили в него кучу ресурсов.

В нейронауке выясняются всё новые ограничения префронтальной коры, отвечающей за осознанные сложные когнитивные функции, типа планирования и принятия решений. Оказалось, что одна из самых энергозатратных частей мозга обладает крайне ограниченной пропускной способностью, работает медленно и не слишком «эффективно». Вообще, по разным оценкам, от 80% «обработки» происходит неосознанно: подавляющая часть того, что делает мозг, вообще не проходит через сознание и не задействует префронтальную кору. А большая часть когнитивных ресурсов уходит не на сложные интеллектуальные процессы, а на выполнение самых рутинных поведенческих задач в стиле «моем посуду» и «переходим дорогу». Что, кстати, до сих пор остаëтся ключевым вызовом для создания универсальных человекообразных роботов.

Даже классическая социология становится прекрасным основанием для переоценки значимости человека: начиная от «мудрости толпы» по сравнению с нерепрезентативным индивидом до интеракционистской привязки процесса решения проблем к локальной ситуативной координации, что оказывается крайним недостатком в современной экономике (привет, бесконечные созвоны). Человек в итоге выглядит как «швейцарский нож»: много чего умеет, но ни в чём особенно не хорош.

Можно вспомнить и про то, как на старте ИИ-хайпа в литературе стали появляться этически окрашенные заходы, типа 'https://t.me/blackheartconspiracy/177%5D' rel='nofollow'>тейков с ещё не задвинутых на тот момент позиций зелёной повестки: мол, углеродный след от умственного труда ИИ на деле куда меньше, чем аналогичный след от работы кожаных мешков.

В прямом эфире происходит общая переоценка роли человека в работе технических систем: от человека-оператора — к человеку-детали в контуре системы (кожаный остаётся на подхвате на тех этапах, где машина пока не справляется, например в робохирургии), то есть «пролетарий — придаток машины» на новый лад, — и далее к человеку вне контура, где его роль сводится исключительно к мониторингу процессов (как это происходит, к примеру, в профессиональном биржевом трейдинге).

В итоге меняется место человека в общественном производстве и воспроизводстве: человеческая часть posthuman капитала
/человек+машина/ в новой экономике подвергается стремительной амортизации сразу по нескольким направлениям, и роль науки в этом процессе, похоже, ничуть не меньше, чем роль индустрии.

Иллюстрация: William Blake — Job Rebuked by His Friends.

«Нигде философия либерализма не терпела столь оглушительного фиаско, как в осмыслении проблемы перемен. Воодушевляемая эмоциональной верой в стихийное развитие, она в своем отношении к переменам отвергла позицию здравого смысла, заменив ее фанатичной готовностью принимать любые социальные последствия экономического прогресса.

Азбучные истины политики и искусства управления государством были сначала дискредитированы, а затем прочно забыты. Не нужно долго доказывать, что процесс неуправляемых изменений, темп которых считается чрезмерным, следует, если возможно, притормозить ради блага общества. Но подобные простые истины традиционной политики, нередко лишь отражавшие социально-философские учения, унаследованные еще от древних, были в XIX в. буквально стерты из сознания образованной публики разъедающим воздействием примитивного утилитаризма вместе с некритической верой в "самоисцеляющие свойства" стихийного развития».

— К. Поланьи. Великая трансформация.

Иллюстрация: Gustave Courbet — The Stone Breakers.

В Азии стартовал месяц призраков, поэтому самое время для фотографий Масатоси Найто. В серии Ba-ba Bakuhatsu! («Взрыв Бабки!») он заснял ночные ритуалы слепых шаманок, вызывающих души мёртвых.

Найто получил образование исследователя-химика, работал в крупной корпорации и поначалу его экспериментальная фотография напитывалась научным мировоззрением, экспрессионизмом и теорией происхождения жизни из неживой материи советского биохимика Александра Опарина.

Всё резко поменялось после «встречи» на горе Юдоно с сокусинбуцу — самомумифицировавшимся монахом. «Мне показалось, что это мёртвый сокусинбуцу глядит на меня, живого», — вспоминает Найто. Он откладывает фотографию и проходит базовое обучение ямабуси — горного аскета. Вернувшись, Найто смотрит на мир уже через другую оптику — сохраняя исследовательский настрой, но уже с куда более мистическим вайбом. Сменился и фокус: фотографа заинтересовали народные верования и культы — не только с эстетической, но и с антропологической точки зрения. Визитной карточкой нового стиля становится «атака вспышкой»: вплотную подобраться к объекту в темноте и неожиданно залить его ярким стробоскопическим светом. 

В северном японском регионе Тохоку фотограф снимает итако — слепых женщин-медиумов, известных прежде всего благодаря ритуалу кутиёсэ, во время которого медиум передаёт живым слова умершего. Из-за такой специализации иезуитский миссионер и религиовед Вильгельм Шиффер называет их «некромантками».

Вообще слепоту в Японии издревле связывали со сверхъестественными силами. Обучение итако обычно начиналось в раннем возрасте, до наступления менструации. Семья отдавала девочку под руководство наставницы, где та заучивала синтоистские и буддийские молитвы, изучала обряды и проходила через строгие аскетические практики, включая длительные обливания ледяной водой. Завершал обучение финальный ритуал символического бракосочетания с покровительствующим божеством или духом, после чего женщина могла самостоятельно выполнять ритуалы. По словам Шиффера, некромантки впоследствии часто становились жёнами горных аскетов-ямабуси.

Масатоси Найто интересовали не только религиозные культы и верования, но и то, что часто скрывалось за ними — «истории побеждённых» (неудивительный интерес для послевоенной Японии). Так многие мумифицированные монахи сокусинбуцу уходили в свою последнюю медитацию в периоды гнёта феодальной власти и голода, в качестве акта сострадания и заступничества за голодающих крестьян. Тот же дух Найто ощущал в практике самосожжений монахов во время войны во Вьетнаме.

Религиозную практику итако также вполне можно связать с «историями побеждённых». В сельской Японии у незрячих женщин было мало возможностей заработать себе на жизнь, и ремесло медиума становилось способом обрести средства к существованию. Семьи добровольно отдавали слепых дочерей под руководство итако, чтобы те в итоге не стали непосильным бременем. Сюжет, повторяющийся во многих традиционных культурах: сочетание социальной уязвимости и особого духовного статуса. 

Кроме того, японский антрополог Итиро Хори указывает на возможную связь между институтом некромантии и проституции: многие некромантки не были привязаны к месту и странствовали от деревни к деревне, попутно, судя по всему, промышляя и как «жрицы любви» — на это, по его мнению, указывает само слово юдзё («проститутка»), которое он трактует не как асобимэ («женщина для удовольствий»), а как юко-суру дзёсэй («странствующая женщина»). Другой японский этнограф, Орикути Синобу, объясняет эту связь, указывая на институт итиё-цума («жены на одну ночь»), чьей задачей было принимать марэбито («странствующих богов»). Это же, по мысли Хори, объясняет, почему «кварталы удовольствий» так часто соседствовали с синтоистскими святилящами, а проститутки истово участвовали в храмовых праздниках.

Продолжение и фотографии ниже.

В своей знаковой статье 1998 года основатели Google Ларри Пейдж и Сергей Брин предупреждали: если их поисковая система когда-нибудь покинет «академическую сферу» и превратится в бизнес, она неизбежно коррумпируется и превратится в «тёмное искусство».

Спустя почти 30 лет арсенал тёмных искусств значительно разросся — никого не напугаешь каким-то поисковиком, когда вокруг орудует целая машинерия алгоритмов, руководствуясь бизнес-логикой вычислительного капитала. За эти годы алго колдунство вырвалось из цифрового магического круга и стало вполне конкретной и назойливой частью нашей повседневной реальности: алгоритмы выбирают, какой контент вам смотреть, сколько вы заплатите за товар или услугу, показывать ли ваше резюме работодателю, выдавать ли вам кредит, выписывать штраф или запустить ракету в ваш дом.

Стоит сразу оговориться: решения престарелых бюрократов, вахтёров и легионов кожаных невежд сами по себе ничем не лучше или этичнее машинных. Однако в случае человечьего факапа, как минимум в теории, на конкретного виновника можно указать пальцем и уточнить: «На каком основании?» (конечно, когда вопрос не касается целой организационной машинерии, Кафка нам в помощь). С алгоритмами же чаще всего оказывается так, что вердикты автоматически вылетают из «чёрного ящика», и даже непосредственные разработчики системы не могут объяснить, почему она пришла к тому или иному выводу.

При этом сами алгоритмы эффектно снимают ответственность в том числе и с кожаных факаперов, которые прячутся за их интерфейсом, — даже когда отовсюду торчат уши интересантов, так или иначе связанных с вычислительным капиталом. Проблема становится особенно выпуклой там, где целые сектора экономики контролируются одной-двумя платформами: в такой ситуации просто игнорировать алгоритмические вердикты (знаменитое либертарианское «не нравится — не пользуйся») уже невозможно.

Именно на фоне возрастающего разрыва между масштабами влияния алгоритмических систем на жизнь людей и непониманием публики, как алгоритмы принимают те или иные решения, всё чаще всплывает концепция права на объяснение (right to explanation). Речь прежде всего идёт об индивидуальном праве получать объяснения автоматизированных решений, существенно затрагивающих интересы человека. Концепция выросла из практики алгоритмических вердиктов в сфере кредитования и уголовной юстиции (например, компьютерной оценки риска рецидивов при вынесении приговора).

К самому способу объяснения есть два основных подхода. Model-centric — объяснение того, как работает модель или алгоритм в целом: например, раскрытие датасета, на котором он обучался. Из этого подхода выросло целое исследовательское направление Explainable AI — «объяснимый ИИ». Такой подход в первую очередь рассчитан на экспертов и исследователей и плохо подходит для разбора индивидуальных случаев. Второй: Subject-centric — объяснение того, почему система вынесла конкретный вердикт в отношении конкретного кейса или набора переменных, без необходимости разбирать внутреннюю логику алгоритма. Это более приземлённый подход: человеку нужно понимать, почему кредит не выдают именно ему, а не разбираться в хитросплетениях миллионов параметров.

У концепции права на объяснение, конечно, множество проблем и узких мест — в частности, её индивидуализированный фокус, в то время как последствия алгоуправления чаще всего затрагивают коллективные права (например, трудовые права платформенных работников) и воспроизводят межгрупповые предрассудки (в духе уголовного байеса в отношении чернокожих).

Другая сложность: процессы внутри «чёрных ящиков» зачастую настолько запутаны, что ни один входной параметр или этап вычислений нельзя назвать определяющим. В итоге содержательное объяснение оказывается недоступно даже специалистам в области, не говоря уже о простых смертных.

Отсюда вырастает более радикальная позиция: искать не способы объяснять задним числом уже готовые алгоритмы, а изначально закладывать в их дизайн принцип объяснимости. То есть проектировать алгоритмы так, чтобы возможность понимания их решений с самого начала была неотъемлемой частью архитектуры.

«Теперь мы понимаем, что существуют зоны опасности, которые можно разграничить по степени потенциальных разрушений.

Там, где взаимодействие механических и стихийных сил наиболее заметно, где технический прогресс достиг наивысшей степени, то есть в районах крупных городов, заводов, промышленных предприятий, сосредоточенных на небольшой территории, располагается зона, в которой разрушения ведут к наиболее значительным последствиям.

Эта зона располагается там, где организация труда привела к наибольшей плотности населения, где искусственное скопление людских масс достигает самых значительных величин. Разрушения же в первую очередь представляют собой угрозу для масс».
 
— Ф.Г. Юнгер. Совершенство техники.