Ничтожный креативный директор: очко овертона

— Это будет наступление, — сказал Гольц. — Ты понимаешь, что это такое? Наступление, которое мы готовим очень давно. Я бы предпочел его не проводить. Но меня вынуждают. Времени в обрез, сил недостаточно, авиации почти нет. По-хорошему, надо было бы отменить всё и отойти. Но этого не хотят. Мадрид требует успехов. Им нужно показать, что мы владеем инициативой.

Он помолчал и добавил глухо:

— Люди, которые никогда не нюхали пороха, хотят эффектных заголовков в газетах. Они требуют наступления. И мы обязаны его дать, даже если оно захлебнется в первые же часы. Это политическая необходимость.

Джордан молчал.

— Твое задание — мост, — продолжал Гольц. — Он должен быть взорван ровно в момент атаки. Если атака сорвется — что, между нами, почти неизбежно, — твой отряд будет отрезан и уничтожен. И ты, и все твои люди. Но мост всё равно должен быть взорван. Даже если наступление провалится, взрыв моста покажет, что мы пытались.

Он выдержал паузу, глядя на карту.

— Я солдат. Я выполняю приказ. Но я обязан тебе сказать правду, потому что ты идешь туда со взрывателями и детонаторами, а не с газетной передовицей. Ты будешь знать, за что погибаешь.

— Я понял, товарищ генерал, — сказал Роберт Джордан.

— Не думаю, — ответил Гольц. — Но когда доберешься до места и посмотришь на этот мост, вспомни мой голос. Я не хотел этого наступления. Мне приказали. Тебе — тоже. Вот так мы и выигрываем войны.

«Всех до одного поставили на краю обрыва, спиной к пропасти. И вдруг стало очень тихо, даже пьяные угомонились, потому что всем передалось это ощущение праздника. У нас был такой обычай — в праздник мы хватали быка за хвост и крутили его, пока он не падал. Так и тут.

Пабло стоял чуть поодаль и командовал. Он велел фашистам стать на колени, и они стали. И тогда Пабло сказал: «Бейте их цепами, бейте по головам, чтобы они летели вниз». И началось.

Одни держали цепы за длинные рукоятки, другие — за короткие, и били. Сначала я слышала только глухие удары, как будто цепы молотили по снопам, и видела, как люди падают, но тут один вскочил и с криком побежал вдоль края обрыва, а двое погнались за ним с цепами и загнали обратно, и он упал на колени, закрывая голову руками, и тогда цепы опустились на его руки, и он рухнул лицом вниз. А потом крики начались и не смолкали, потому что все били и били, и тела летели в пропасть.

Тогда многие бросились к обрыву смотреть вниз. И внизу, на камнях у реки, шевелились тела — кто полз, кто поднимался на ноги, кто пытался уползти. И мы смотрели, как они там копошатся, и вдруг один встал и побежал по берегу, и все закричали и стали швырять в него камнями, пока он не упал лицом в воду.

А потом кто-то из наших, кто стоял на самом краю, не выдержал — его вырвало. И тут многие вдруг опомнились. Один, который всё время пил, сел на землю и заплакал. Но большинство пошли обратно в деревню, и у всех был такой вид, будто они сделали тяжелую работу и теперь хотят поесть и выпить.

А Пабло сказал: «Вот теперь у нас есть вино, — и показал на винный склад фашистов, — и теперь мы выпьем за наше дело». И все пошли пить. И тот, кого вырвало, тоже пошел и пил вместе со всеми, и тот, кто плакал, тоже пил. И больше мы об этом не говорили. Никогда».