Идея нужна, только не эта. Два моих хороших знакомых и соратников по движению –
Кирилл Фарафонов и
автор канала right bureau, Антон, которых я давно читаю, и вам советую, затеяли хороший спор, к которому хочется присоединиться, а не рассудить со стороны. Для начала, пожалуй, надо немного ввести дорогого читателя, откуда и чего мы вообще заварили эту кашу.
Кирилл написал, что русским нужна национальная идея, иначе через пятнадцать лет мы рискуем раствориться.
Антон в ответ
справедливо заметил, что дискурс про национальную идею тянется с нулевых без единого содержательного сдвига и что любое её наполнение — хоть «
суверенная демократия», хоть коллективизм, хоть византизм — обычно обслуживает того, кто эту идею формулирует.
Хочу добавить не рефери, а собственное, накопленное за последнее время видение — потому что мне кажется, развилка тут ложная, а настоящий ответ лежит немного в стороне от неё.
У Кирилла я бы иначе расставил акцент на самой формулировке —
говорить о нации через категорию «диаспор» рискованно, потому что незаметно подменяет гражданское понятие этническим: нация — это сообщество, объединённое общим делом, а не кровью, и чем более этнически мы будем считать «своих», тем ближе рискуем оказаться к той же имперской логике учёта подданных, от которой сами же и пытаемся уйти.
С right bureau соглашусь в разоблачении жанра, но не с финальным выводом.
Казенная «национальная идея», спускаемая к дедлайну указом сверху, — почти всегда пустоцвет, тут не поспоришь.
Но дело в том, что идея, которая чего-то стоит, вообще не спускается указом и не формулируется тремя людьми в кабинете к дедлайну, — она либо выращена, либо её нет. А стоит сказать прямо:
жанр этот не просто старый — он уже настолько истоптан, что
впору вешать табличку «
формулирование русской идеи»
как отдельную профессию с длинным списком уже занятых вакансий.
Сам термин ввёл ещё Владимир Соловьёв в 1887–88 годах, парижской
лекцией — и с тех пор в очередь встали буквально все: Трубецкой, Розанов, Вячеслав Иванов, Франк, Федотов, Карсавин, Ильин со своим отдельным полемическим заходом против «
христианского интернационализма» как версии русской идеи, и, наконец, Бердяев в 1946-м с
книгой, которую исследователи прямо называют вершиной жанра, — при этом сам Бердяев там же спорит с формулировкой Соловьёва, то есть даже классики этого жанра не могли между собой договориться, о чём вообще речь.
Солоневич в «
Народной монархии» прямо этого термина не использует, но по факту делает то же самое — предлагает свой собственный образ русской судьбы и русской государственности.
А сегодня в очередь встал уже Дугин со своей версией, и, подозреваю, встанет ещё десяток человек, каждый год просыпающихся с мыслью «
дай-ка я наконец сформулирую русскую идею», не подозревая, что это уже происходило по кругу почти полтора века, обычно с одним и тем же результатом: красивый текст, ноль практических последствий, и следующий классик, спорящий с предыдущим.
А выращивается она, на мой взгляд, не сверху и не через список внешних врагов, а снизу — из личного самостояния каждого отдельного человека, из способности отвечать самому за себя и не быть материалом чужого решения.
Слово это не моё — я взял его у Пушкина, из стихотворения «
Два чувства дивно близки нам» 1855 года:
«Самостоянье человека — залог величия его».
У Пушкина оно означает не гордыню и не отчуждённость, а именно способность стоять на собственных ногах, не нуждаясь в чужом одобрении и не отдавая другим право решать за себя, — качество, которое он там же прямо противопоставляет пустой суете вокруг «мнений трибунов» и показной, зависимой от чужого взгляда свободы.
Это, собственно, и есть способность отвечать самому за себя и не быть материалом чужого решения.
Не «идея» в смысле лозунга, спускаемого гражданам, а воля — способность нации быть действующим лицом собственной истории, а не её объектом.
