Евгения Ульяничева. Сиаль и Сирингарий || Хоробиом и киберлубок 「18+」

— Всё пропало, всё пропало! Я всё испортил!
Варда упёр кулаки в бедра, сложил руки на груди.
Чуть посторонился, чтобы брат его не сшиб.
В такие моменты было без толку его осаживать. Бесполезно, да и просто опасно.
Сивый метался, как ослепший ветер.
Деревья валились со стоном, вздрагивая, как загнанные звери. Разлетелись сбившиеся на ночлег птицы; прочь спешили ёж и уж; улепётывали лихие разбойники, держась за руки с несостоявшейся жертвой.
Сущи, кто бежать не мог, затаились и вжались в землю.
Варда ждал.
Сивый, наконец, остановился:
— Что ты сделал? — спросил Варда самым спокойным голосом.
О, чего только Сивый не делал. Но ни разу не впадал в такое… Отчаяние? Панику?
— Сумарок!
Варда еле заметно напрягся. Сивый сгоряча мог и шею чаруше свернуть.
— Что?
Сивый молчал, но начал заламывать руки.
Варда похолодел.
— ЧТО?! — рявкнул так, что Луна на цепях явственно вздрогнула.
— Я всё испортил, — спокойно сказал Сивый.
Лицо его сравнялось по цвету со снежной ягодой.
— Убил?!...
Сивый опустил голову. Глухо промолвил:
— Кровь пустил.
— Да как?!
Сивый уставился куда-то в сторону, нервно сгреб молодую осинку и заговорил, терзая когтями несчастное деревце.
Как понял из сбивчивого рассказа Варда, брат его и чаруша сидели в придорожной едальне, говорили, играли...
— Во что?
— А? — Сивый вынырнул из воспоминаний, распуская на полосы молодое дерево. — В бирюльки.
— Хоть не в ладушки, — пробормотал Варда.
Варда до сих пор хорошенько понять не мог, о чём человек мог часами беседовать с его братом. Но темы для разговоров у них всегда находились.
В общем, чаруша крутил в руках крючок, да в один момент и выронил. Потянулся подобрать. Сивый, желая помочь, склонился тоже.
Варда прикрыл глаза, без труда предугадав дальнейшее:
— Я заехал ему лбом в лицо, Варда! — Выдохнул Сивый в непритворном ужасе. — Я сломал ему нос! Ты бы видел! Кровь хлынула, всё в крови, хозяин бегает, кудахчет, девки причитают, о, Коза! И все подойти боятся, по углам жмутся — думают, верно, что я человека казню!
Варда понял, что если сейчас закричит или рассмеётся, то потеряет доверие брата на много лет вперёд. Поэтому прикрыл пальцами рот.
Сивый мог лбом раскрошить лицевой скелет человеку. Варда представил силу удара, пусть даже случайного.
— Ужасно, Сивый. Ужасно. Зубы не выбил?
Сивый растерялся:
— Зу… Не знаю… В рот я ему не залез, надо было?
Варда ярко представил себе подобную картину, пожалел несчастных видоков и перепуганного чарушу. Сивый швырнул прочь останки осинки.
— Он больше не захочет со мной видеться!
— Это он сказал?
Сивый запнулся.
— Нет, он не… Он сказал, — тут Сивый страдальчески изломил тёмные брови, — он сказал: “Всё нормально. Не ори”.
— Ты орал? — строго уточнил Варда.
— Не так чтобы очень… Варда! Какое нормально! Ему всю рубашку залило! Он первый человек… Ну почти первый, с которым я сошёлся, и я сразу же всё запорол!
— Нос-то вправил?
Сивый скорбно кивнул.
Варда, помолчав, спросил:
— Извинился?
— Ммм…
— Сивый?!
— Я растерялся, — огрызнулся тот, — я отвык, знаешь ли, извиняться. О, Коза, я даже не извинился!
Пока Сивый не пошёл на второй круг, Варда решительно поймап его и встряхнул.
— Тогда вали обратно и извинись!
— Да он на меня и глядеть не захочет!
Варда, не сдержавшись, отвесил брату затрещину. Человеку бы голову оторвало, Сивый только ойкнул.
— Охолони! Захочет-не захочет, пусть сам решает, твоё дело — повиниться, как между друзьями водится! А то натворил делов и в кусты — кто так поступает?!
Сивый дико глянул в ответ.
Паника в глазах таяла, уступая место решимости.
— Твоя правда, — сказал негромко.
И — во все стороны посыпались птицы с перьями железными, с носами черными.
Сгинули, как не бывало.
Последнее дерево тяжко простонало и всё-таки рухнуло. Варда огляделся. Поляна в лесу выглядела так, словно сюда упал Змий, только очень маленький.
Варда, вздохнув, полез за пазуху.
Достал небольшую, с ладонь, книжицу; сел, сложив ноги.
“О человеках, ихних метаниях, томлениях да душевных терзаниях”. Кажется, пришло время освежить знания.
Потому что Варда совсем перестал что-либо понимать.

Огр, прочитал Ярик и задумался.
— Что такое ОГР? — спросила Полечка.
Голосок у нее был тоненький, ручки — веточки, ножки — палочки.
Полечка была поделкой, из серии “Дары осени”.
Так себе дар, могло быть и получше. Или хуже. Вон, Азамат с желудевой свиньей мается.
Ярик почесал в затылке. Под вязаной шапкой чесалось — рога у него еще не росли, только шишечки наметились, но башка уже трещала.
— Наверное, предупреждение. Мол, осторожно, там живёт огр.
— А огр — это кто? — испуганно спросила Полечка.
Ярик покосился на добывашку. Личико у неё, пусть и намалеванное угольком на холстине, выглядело живым и осмысленным. Две тощие косички из пакли, цветастое платьице, закрывающее тело из соломы. 
Ярик к ней привык.
Страшно сказать — привязался.
— Людоед, — щелкнул зубами Ярик.
— Ааа, ну тогда я не боюсь, — успокоилась Полечка. — Я же не людь. И ты не бойся.
— И я, — задумчиво согласился Ярик.
Еще раз провел пальцами по насечкам черной матовой пластины — будто птичьи следы на снегу. Даже странно, что смог прочесть. Были на табличке и другие рубцы, совсем слепые, еле видные. Засохли, погасли от старости.
Нахмурился, потёр лоб. 
С севера наступали глыби. Переползали Гряду; из аспидных недр, как из вспоротых животов кораблей, золотом и шелковым серебром сыпались ливневые молнии.
Они с поделкой шли быстро, налегке, но глыби были быстрее. Ярик свернул из отчаянного желания срезать дорогу, обмануть время: этим путем он еще не ходил. Возможно, прежде его и не существовало.
— Давай, огр не огр, а спешить надо.
Полечка прыгнула ему на спину, прямо на вещмешок. Закачалась, обернувшись маленькой, с ладошку, бессловесной обвеской.
Ярик проверил шнурки, осторожно протиснулся между струнами проволоки, и зашагал скорее, вглядываясь и вслушиваясь в подступающие сумерки.
Табличка помигала и на короткий миг судорожно вспыхнула.
ВНИМАНИЕ! ОПАСНАЯ ЗОНА! ОГРАНИЧЕННАЯ ВИДИМОСТЬ.
После чего померкла окончательно и навсегда.

— Утречка, капитан! А я до вас с подарочком!
Капитан кивнул, затянулся. 
Утомлённо поднял глаза. 
Обычно сверкающие, как сам Лут, с шальной кошачьей искрой, нынче они тускло блестели мертвым льдом.
Руслан мысленно посочувствовал капитану. Тяжелый выдался переход.
На полпути их потянуло Замятие. Вообще, штука безобидная; если смотреть с Хома, так даже красивая. В открытом Луте угодить в него было всё равно что попасть в каменную реку.
Волоха прошел, проскочил; провёл Еремию, и на буксире протащил две испуганные тэшки.
Иные бы вовсе не пробились; их Лут пропустил, но фаворита своего выпил досуха. А ещё, как назло, старпома под боком не оказалось. Дятел отвалил на Хоме Бархата, после того…
— Ты у меня вот где, вот где, русый! Со всеми своими выходками и закидонами! Сраная рысь! — орал цыган и тыкал заскорузлым пальцем себя куда-то в солнечное сплетение.
В общем, не в первый и не в последний раз они вдребезги ругались, но никогда прежде Дятел не сваливал.
—  Мне? За что?
— За просто так, — воодушевленный, Руслан аккуратно поставил на стол плетеную корзину, между бумажными книгами и живыми картами.
В корзине, как последний щенок, доверчиво притулился налив. Свернулся капусткой, обхватив колючие бока стебельками.
Волоха осторожно, с любопытством, потыкал карандашом. 
— Кактус?
— Зеленый налив! Или “шафранный горб”. Эндемик Хома Шафрана. У Иллу выменял на… В общем, вещь страшно в хозяйстве полезная! 
Капитан изломил бровь, вновь затянулся. Курил он — по пальцам пересчитать. Даже сигареты не его были, цыганские.
— Чем же полезная? — кашлянув, справился капитан.
Руслан бодро отрапортовал:
— Преобразует энергию в питательный сок! Любую! Солнце, ветер, вода…
— Наши лучшие друзья, — пробормотал Волоха, царапая ногтем переносицу.
— И психическую тоже! — Не дал себя смутить опытный Руслан. — Вот, видите, тут вибриссы, они аккумулируют энергию, а тут выросты, на хоботки похожие? Их можно подрезать и сок собрать, он полезный. Хотя на вкус крутехонек…
Руслан пожевал губами, невольно вспоминая вкус “шафранного горба”.
— Он ядрёный, он проймёт, — понятливо, но непонятно откликнулся капитан.
Руслан захлопотал, советуя:
— Вы его так в корзине и держите. Можно к иллюминатору голышом ставить, только смотрите, чтобы не свалился — укатится. Он любит к живому тулиться, под бочок, чтобы питание было — к лисам там, зайцам, медведям…
Волоха улыбнулся, впервые за весь разговор.
— Договорились. Спасибо, Руслан. Это очень… приятно. 
Руслан вытянулся, отсалютовал. 
Но про себя застыдился — надоумила с подарком его Медяна. Сам бы в жисть не догадался. Они как раз сидели на камбузе, кумекали, чем капитана взбодрить-порадовать.
— Вот у тебя зеленки целая каюта! Хоть один кактус от сердца оторви!
— Ага, как кактус вручу, так он сразу вприсядку пойдёт?
— Дорого внимание!
— Я пирог испеку. Вишневый, — предложил Иночевский задумчиво.
— А я могу позорную трубу подарить!
— Что это такое? — насторожились все, потому что к пальцам Мусина липло всё.
— Таки удивительный инструмент для мужского досуга! Наподобие калейдоскопа, но заправка — цветные стёкла зеркал и витражей будуаров Хома Бархата — каждый раз новая картинка, очень занимательная! Ой, знали бы вы, сколько я отдал за эту трубу! Я буквально плакал! И торговец плакал тоже, но его утешал звон лутонов…
Руслан почему-то вспомнил Юга, и подумал, что трубу Третий затолкал бы торговцу хорошо если в глотку. И ни слезинки бы не проронил.
Посомневавшись, решили рискнуть с трубой. Медяна выразительно таращилась на Руслана. Тот решил не ждать явления Агона.
— Ладно, ладно… Подарю. Но то, что сам выберу!
Затея удалась на славу.
Капитан, не ожидав подобного участия, в самом деле обрадовался и оживился. Вишневый пирог с орехами тоже получился отменным, а в трубу по очереди заглянули все, даже Медяна. Медяна как раз её у себя и придержала. 
— Мне как женщине она нужнее, — хозяйственно заявила экипажу.
Налив выпустили из корзины на стол, и тот воодушевленно катался, наслаждаясь свободой и сверкая вибриссами.
А потом Еремия вдруг накренилась. 
И капитан сделал то, что сделал бы на его месте любой. Подхватил падающий шарик. Предупреждающий крик застрял у Руслана в глотке вместе с куском пирога.
Волоха только взвизгнул тихонько, когда иголки испуганного налива впились в мясо. Или нет? Наверняка показалось, не мог же их капитан визжать?
Руслан мигом подставил корзину, куда Волоха уронил колобок. Уставился на свои ладони, истыканные мелкими занозами.
— Это он с испугу, когда падает, цепляется, я забыл, не предупредил, — зачастил Руслан.
Медяна подступила с другого бока.
— Ох, капитан, давайте я вам колючки помогу повытаскивать…
— Не смертельно, — улыбнулся Волоха, — до свадьбы заживет.
— До чьей свадьбы? — прогудело от двери.
Все обернулись.
Цыган хмурился. 
Как нашёл, как догнал, подумал Руслан.
Видок у старпома был такой, словно он выгребал против шторма и пару раз шмякнулся о скалу. Измочаленный и дикий.
Волоха чуть склонил голову, пряча лицо, но Руслан увидел его улыбку — тёмную, лукавую. С такой улыбкой победитель ставит ногу на грудь побежденного.
Волоха забрал у Руслана корзину. Потянулся, как кошка.
И изящным броском отправил налив по красивой дуге.
Цыган машинально вскинул руки.
Руслан зажмурился.

— Уж такая фря! Вся минипусенькая, на ладошку посадить! А корма! А дойки! Ну, всё при ней! Личико вот такое вот, с кулачок, волосики желтые, кучерявые, как у овцы на жопе. Я, говорит, Фея! Ну, Фая, Фаинка. Ладно. Фея так Фея. Мы с Серёгой уже датые были, я хоть что-то рубил, он в щи… А тут будто проморгался, хвостом метет — мадам да мадам, всё к вашим ногам! Коктейль ей заказал, роллы… Нда. А та что, смеётся, зубки у ней крошечные, и как будто вот как у ежа. Мода что ли такая, клыки вот раньше лепили. Ну, говорю, поехали? Она ломаться не стала, поехали, говорит. И смеётся. Колымагу взяли от бордюра, погнали к Серому. Он ближе жил. Те тискаются, возятся на заднем сиденье. Видать, перегаром палило, запотело всё, водила аж окно опустил. Я от воздуха протрезвел чутка. Тут завоняло. Думал, с пива напердел, но иначе воняло, вот как если мышь под половицей дохнет и сохнет потом… Приехали. Фря… Фея шубку кинула, колготки стащила с трусами, поскакала в комнату, платьишко до сисек задралось. Серёга за ней, как привязанный, только слюни с брылей. Меня на пожрать пробило, у Серёги халупа, житье холостяцкое, из хавчика пельмень да пузырь. Думаю, чего тут пятым колесом куковать? Внизу как раз шаурмячная, спустился. Только разложился, звонилка моя орёт. А там Серёга надрывается. Пашка, кричит, она в меня залезла! Я заржал, аж чаем облился. Говорю что, застрапонила дурака на четыре кулака? А тот блажит, надрывается, что она в кишках ползает, потом завизжал как свинья на убое. Я сбросил. Аж холодно стало, веришь? Подумал, да обратно дернул. Мало ли. Всякие бабы бывают, клофелинщица там. Влетаю — тихо, как в церкви. И пахнет. Вот как в таксишке смердело. Мышью сохлой. Я Серёгу позвал, Фаю окликнул — типа, чтобы не шугались, вернулся…Топоток такой — будто мышь в самом деле пробежала. Я в комнату заглянул… Эх! Мать моя! Лежит Серёга, звездой с елдой раскинулся, кровища — аж по щиколотку плюхает. Меня как на ручнике заклинило, ни взад, ни вперед. Думаю что там розовое у него во рту, носок что ли. А тут розовое задвигалось. Изо рта Серёгиного, значит, эта Фря-Фея выбирается, голая, в кровищи, и мелкая, в пол-локтя… На меня глянула — и смеётся! Я к стене привалился. Как чумной стал, будто кино смотрю. А она ручонками к груди какой-то кусок мясной прижала, да так быстро мимо меня шмыгнула, к двери, и шлёп-шлёп-шлёп, по лестнице… Я так и сполз. Сколько просидел, не знаю, ментов сам вызвал. Эх! На меня и повесили, мол, по синьке уходил товарища. А я вот думаю, есть же ласки, что лосю в ухо залезть могут? Так, значит, и с человеком такое проделать реально? А? Что думаете, доктор?

— Экая диковина. Как же она растыркивается?
— Не надо её растыркивать.
— Да как же?
— Да вот же.
Федотка с Мигулой, голова к голове, разглядывали добычу. Лопаты и ломы-глушаки патанками валялись рядом, позабытые.
Мигула был учёным, из Града-за-Оградой, а Федотка еле-еле на пальцах считал. Зато копал прытко, посмеивался над товарищем, который с непривычки белы ручки-то стёр. После сжалился, выдал ершовые игластые рукавички. Картоха, она ведь по осени злючая, кусючая!
Все летечко бока наедала, жирок нагуливала, к зиме долготелой запасалась, а тут на-тка, копают, хватают! За химок в мешок да в погребок, и вся недолга. Федотка пятками чуял, которая картоха еще вошкается под земелькой, а которая уже почивает — бери голой рукой. Ту, что кусалась и в рукавички не давалась, ломами угощали-утишали.
С умом надо было глушить, чтобы без синячин.
Батька за таковое битье, бывало, самого березовой кашкой потчевал, а что сделаешь.
Федотка был стоиком.
Мигула поправил на носу стеклышки, что-то надавил сбоку — упал луч голубово свету, чудинка вспыхнула ярче. Федотка охнул.
— Само играет, гляди!
— Интересный феномен, — пробормотал Мигула.
— Ды сюды! — Федотка выхватил у другана феноменку, понюхал.
Поскреб ногтем луночку, счищая грязюку, сунулся глазом к оконцу.
Взвизгнул восторженно, засучил ногами.
— Гля! Ох! Ой, играет, ой, чудно!
— Да что там, что?!
Разволновался Мигула, выхватил трубочку, сам глазом прилип, как к дырке в бане, когда девки парются. Заохал, запричитал. Федотка рядом подскакивал.
— А поверть, поверть, так всё внутрях катается, сверкает, ей-ей! Спробуй! Ну?!
— Потрясающе! Невероятно! Упоительно!
— Обоссаться, — обрадованно подтвердил Федотка.
Мигула уставил на товарища зенки. Аж распотелся от волнования.
— З-знаешь ли ты, что за бесценное сокровище у нас в руках?!
— Бесценное? — Опечалился Федотка. — А ежли на базар снести Яшке-перекупу, скока даст?!
— Какой базар! — Мигула махнул рукой, едва не сбил стеклышки. — Сие — Т-труба Восторга, великолепное изобретение древних, изящная придумка! Прибор!
Федотка поскреб затылок. Затылок был мощный, под густой шапкой волос.
— Это который кладут?
— Это в который глядят! Посредством оного преславный чароискусец Митий Всехвальный прозревал гармонию сфер!
Федотка не впечатлился.
— А деняк-то, деняк сколька дадут? Чай, на тулупчик хватит, с девьем чикилять?
— Это уникальная, единственная в своем роде, чудом сохранившаяся реликвия!
— То есть шиш да кукиш, хрен что купишь?
— Да, — сдался Мигула.
Федотка крякнул.
Не загнать, не продать, не съесть, не поиметь — толку-то?...Реликвя, фью!
Мигула обернулся к жиденькому мучнистому солнышку, приблизил трубочку к глазу, медленно повертывал, дрожал ляжкой.
Федотка покосился на поле, в чирьях чёрной земли. Копать и копать, до темна бы управиться. Картоха — на нее ведь не тока смотреть, ее и продать, и слопать можно. С грибками жареха, а то отварить, да с укропом, с маслицем, с сольцой!
Федотка сглотнул, потянулся к лопате…
— А да-кось еще разик поглядеть, а?
— Гляди, — отчего-то шепотом отозвался Мигула.
Так и стояли, по очереди заглядывая в оконце, где бежали, мерцали, играли и неслышно звенели небесные сферы.