Max Headroom Incident

Единственный музыкант, на которого я хочу попасть вживую, это Fred again.. Он грандиозно выражает поворот культуры, в котором духовное искусство и метафизика снова возвращаются к богатым.

Прессу бесит парадокс Фреда: да, он феноменально талантлив, но он nepo baby, его отец — известнейший в Англии адвокат, который сколотил капитал, отмазывая от исков нефтяные компании, в его роду есть пэры, дипломаты и аристократы, прабабушка Фреда — жена Иэна Флеминга, а учителем музыки был его сосед Брайан Ино.

Для пичфорка моральное преступление — когда белый парень из богатой семьи делает техно-ремикс на «Return of the Mac» чёрного дриллера MizOrMac, в котором он оплакивает тяготы бедной жизни — так же, как для русских либеральных журналистов «моральной преступницей» является Луиза Розова («дочь Путина»), которая играет диджей-сет в «Ровеснике» и курирует галерею L Galerie в Париже. В этой извращённой пуританской логике само золото — проклято, на детях — грехи отцов, и никому от этого не спастись.

Да, Фред родился в рубахе и с серебрянной ложкой во рту — но это и раскрыло его врождённый гений. Музыка стала его выбором, а не социальным лифтом. Главный подарок, который он получил в наследство — возможность не монетизировать своё финансовое положение и не строить на нём идентичность, как часто делают музыканты «с низов», циничный рабочий класс, просочившейся в арт-институты и давящий на чувство вины — моральный авторитет которых держится на том, что их голос должен быть учтён по квотам.

Быть богачом во втором поколении вообще спасительно; в тебе уже нет травмы бедности, как в твоём отце, деде, прадеде, которые выгрызали для тебя золото как могли. Грехом сребролюбия может быть повержен только тот, который делает из серебра культ; nepo baby богатство просто не замечает, оно для него естественно, деньги просто всегда есть на карте, дом просто всегда можно купить.

Гордыня бедняков часто — это копинг, и чаще — легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели бедному, который устраивает рейвы у парламентов, войти в Царство Божие. Богатые же стяжают царствие небесное, потому что их добродетели это их добровольный выбор — ведь они могут быть чистым злом и жить в беззаконии, и правосудие их никогда не коснется. Поэтому, чтобы сошествие в ад или тесный техноклуб стало духовным подвигом, нужно иметь возможность в него не сходить. Если ты живешь в аду и тебя не пускают никуда, кроме техноклуба, быть в аду это вынужденность.

Как бы у кого ни скрипели зубы, фактам плевать на чувства: львиную долю метафизики создали богатые белые мужчины: Платон, Монтень, Декарт, Шопенгауэр спустились к нам на «золотых парашютах». То же и с музыкой: только благодаря чужому капиталу Бетховен перешёл от развлекательной классицистической музыки к чистой метафизике и экспрессионизму. Игорь Стравинский, «Жар-птица» и «Весна священная» которого взорвали двадцатый век, был таким же nepo baby, как и Фред. Но самый точный аналог Фреда в прошлом — Мендельсон, сын банкира, который создал саундтрек для одного из самых торжественных моментов в жизнях людей, бедных и богатых.

Этот «саундтрек к счастью» и дарит Фред, вскормленный золотым тельцом. По отзывам, его концерты — это околорелигиозный опыт соборности, в котором растворяются классы и страты. Многие также отмечают странность песен Фреда: они как будто всегда были, он просто вытащил их в реальный мир. Его утешение — не анестезия, это зовущий голос из мира, где ты можешь быть в безопасности. Это песни свободного человека, у которого есть привилегия чувствовать и выражать то, что не слышат те, кто с головой занят выживанием.

Да я и сам занят выживанием, несмотря на все эти размышления, как и многие из нас. И музыка nepo baby может помочь нам больше, чем любой, кто поэтизирует бедность, в которой нет никакой святости.

Все пинают Колобка, возможно, даже по делу (я не смотрел). А как его можно было спасти, на уровне идеи или хотя бы релиза? Я учусь мыслить конструктивно, поэтому задумался и вот, к чему пришёл.

Последний тренд Голливуда — экранизация нарочно абсурдного, никому не нужного IP. В США уже мало кто охотится за дорогими франшизами, с которыми в итоге больше проблем, чем прибыли. После провалов Marvel и Star Wars это стало общим местом, как и то, что от мультивселенных все устали, слишком много в них нужно инвестировать времени и сил, и создателям, и зрителям. Новая тема — взять самый абсурдный бренд, сама идея экранизировать который звучит как бред. За последние три года уже вышли фильмы про тетрис, барби, читос (Flamin' Hot), печенье (Unfrosted), пиццу (Pizza Movie). Это только начало: Марго Робби экранизирует «Монополию», Lil Yachty — «Уно», Дж. Дж. Абрамс — машинки Hot Wheels, Вин Дизель — настольный бокс, а Universal выкупили права на кучу ретроигр с Atari 2600, хотя экранизировать там нечего — это голые механики, пиксель стреляет пикселем в пиксель, буквально.

Называть это «экранизациями» неправильно — это иронические метакомментарии на тему экранизаций, принцип которых — чем более «пустое» по смыслам IP у тебя в руках, тем лучше оно в теории может завируситься — негативный маркетинг во всей красе. Этот тренд даже спародировали в недавнем сериале The Studio, где создатели надстроили ещё один метауровень: по сюжету продюсеры запускают блокбастер про Kool-Aid Man'а — кувшинчик газировки, которого играет Айс Кьюб, а снимает Скорсезе. И хотя Колобок — не бренд (хотя как сказать), его можно было пустить по этой тропинке.

А что делать, если фильм уже сняли, получился трэш, и его гасят? Вспомнить кейс «Морбиуса» и его кризис-менеджмент: интернет превратил кринжовый кинокомикс в мем (It’s Morbin’ time!) и стал пушить как лучший фильм в истории, а студия попыталась оседлать эту волну. С «Колобком» антикризисный план мог бы выглядеть так.

В первую очередь надо принять статус «так плохо, что даже хорошо» (да, это больно и непривычно для менталитета российского кино). Потом — ненавязчиво скорректировать маркетинг по мемам. И так же постепенно сдвигать стрелку, переводить энергию интернета в шутку про то, что «Колобок» — это, на самом деле, авангардный шедевр с метаюмором для продвинутых зрителей, понять который смогут не все: пушить шизотеории про скрытые смыслы, снять пиратский выпуск Сriterion Closet Picks с режиссёром «Колобка» и так далее. Нужно отпустить замысел, не продавать фильм как семейную сказку и перенаправить его на зумеров и синефилов как двухчасовой ультимэйт синематик экспириенс в духе «Одиссеи».

Наконец, изменить нужно и эстетику кинопоказа — превратить каждый сеанс в интерактивный перформанс в духе «Шоу ужасов Рокки Хоррора» (1975). Его фанаты уже полвека, из поколения в поколение передают ритуал просмотра: зрители перекрикиваются с героями на экране, каждый раз после имени «Брэд» хором кричат «Мудак!», а после «Джанет» — «Шлюха!», кидают рис в экран в сцене с новобрачными, всем залом повторяют танец «Time Warp», зрителям-новичкам («девственникам») рисуют помадой V на лбу и заставляют участвовать в конкурсах — вот полный регламент.

Сеансы «Колобка» могли бы пойти по этому пути: пусть зрители едят в зале батоны хлеба, хором кричат «Не ешь его!», устраивают рейв — что угодно, любой audience engagement, лишь бы по фану. Кто-то скажет, что это десакрализация искусства; я отвечу, что это новая дионисийская вакханалия. Колобок как языческий символ идеален, чтобы зал ритуально съедал огромный хлеб на финальных титрах.

И главное — в этом подыгрывании скрывался бы большой и глубокий позитивный смысл: Колобок — это идеальный метакомментарий на российское кино, которое по сусекам героически наскребает хоть что-то, чтобы накормить зрителя в эпоху малокартинья. И хотя получается что-то странное, надо ведь что-то есть, как-то веселиться? Да, мы кринж, но мы свободны. А при том социальном напряжении, как сейчас, это был бы идеальный сценарий: выдохнуть, улыбнуться и признать — вы знаете, я и сам немного колобок.

Посмотрел вчера новый Evil Dead Burn французского режиссёра Себастьяна Ваничека. Несколько тезисов под свежим впечатлением.

Я всё понимаю. Ну не самая умная франшиза, мягко говоря (за что и люблю). «Зловещие мертвецы» — это такой enfant terrible хоррор-жанра, что как и кто бы их не снимал — ну никогда они не попадут в нерв времени и общества, как Obsession или Backrooms. Никогда не станут «возвышенным хоррором», даже если за них возьмутся A24 — такая трансформация разрушит ДНК серии. И при всём при этом...

Колоссальное удовольствие от просмотра.

Я не знаю, почему французы и японцы — мастера ужасов. Именно французы и японцы. Что-то они поняли про страх, про боль, про их природу и смысл, чего не поняли другие — может быть, через свою историю. Контраст между ними и остальными странами феноменален — это почти нечестно. Причём, между японцами и французами есть невидимая связь в глубочайшем понимании природы ужаса. Иначе, например, переводы французских мастеров трансгрессии — де Сада, Жана Жене — не взорвали бы японское общество 1960-х. Иначе не было бы того же Юкио Мисимы — самого «французского» японца.

У французов — феноменальное чувство кино, как его понимал Эйзенштейн — природное и естественное, как чувство юмора. Это понятно. И оно не уходит с годами, с общим увяданием киноязыка, когда главным стал хайконцепт, идея — что Эйзенштейн оставлял профанам, в отличие от прямой чувственной передачи эмоций средствами кино. Да французы и придумали кино, чего говорить.

То, что интуитивно сделал Сэм Рейми в 1980-х — объединил такой избыточный поджанр, как сплэттер, с классической слэпстик-комедией 1920-х годов, условно — с Чаплиным — было по-своему гениально. Можно было кататься на этой лошади, пока она не сдохнет. Но! Оживить сегодня этот уже устаревший коктейль через «новый французский экстрим» и гран-гиньоль — великолепное решение. И ещё: в фильме есть дух раннего Жоржа Мельеса, его весёлого беззакония. Пока Люмьеры снимали документальные сценки с прибытием поезда и выходом рабочих с фабрики, у Мельеса мужчина отрывал себе голову и клал на стол, черти вершили суд и сжигали грешников в котлах, ракета пробивала глаз смеющейся Луне. И здесь — то же самое: режиссёр легко «держит» историю, диалоги, локации, лица, эмоции — такими живыми и настоящими, — и при этом устраивает бесстыдный праздник непослушания. Какие тут аттракционы, мизансцены, блокинг, хореография... Столько жизни.

Смелость обладателей ip окупается. Отдавая франшизу — на этот раз они её правда отдали. Рискнули, отпустили удила. Воскрешение франшизы невозможно без радикальных шагов. Ты чувствуешь, что режиссёр сделал всё, что захотел. Да он даже продавил французский шансон как лейтмотив истории и французскую песню на титрах!

То, как в последний момент ремейк «Восставшего из ада» вырвали из рук Паскаля Ложье, автора «Мучениц» — преступление против человечества. Очевидно, что англичанин Клайв Баркер — самый «французский» из англичан, и это просто нужно было сделать... А каким мог бы стать «французский» Фредди Крюгер? Если бы его снимала Клэр Дени, Жюлия Дюкурно? Ведь если подумать, Крюгер — буквальное воплощение де Сада в мире провинциальной Америки: родители откладывают на колледж своей любимой дочурки, а она грезит о похотливом трикстере, всё, что желает который — терзать её плоть и насмехаться над ней, и через эти свои бесконечные, фантасмагоричные извращения — над всем пуританским обществом.

Ну и, конечно, никогда не верьте рейтингам: и критики, и аудитория единогласно говорит, что Evil Dead Burn во всём уступает прошлой Evil Dead Rise. При всём уважении к Ли Кронину (уже писал, что он правда талантлив) — повторюсь, всё это ну просто несравнимо...

Кто-то уже попробовал Gemini Spark? Какие интересные юзкейсы?

Первое, что пока пришло на ум — новостной мониторинг с брифом по избранным темам в нужное время. Что ещё? Таскменеджер? Ещё?

Перепутал даты — думал, что сегодня у меня ровно 5 лет без алкоголя, а оказалось — 5 лет и 28 дней. Ну пусть так

Уехавшие и оставшиеся — вместе навсегда.

С тоской наблюдаю, как раздувают раскол уехавших и оставшихся. Именно сейчас отдельные очаги напряжения, которые фоново копились последние годы, кто-то начал складывать в нарратив. Да, у этого были предпосылки: редкие голоса по неосторожности и на нервах говорили глупые вещи, соревновались в белизне пальто и красивости лиц, спорили, кто, для кого и почему является законной целью. Но пропаганда никогда не конструирует совсем новые нарративы (искусственные идеи не приживаются), а лишь использует реальные предпосылки, достраивая их в нарратив культурной войны по выбранной линии боестолкновений: расовой, классовой, гендерной, территориальной. И тут хочется подсветить её механизмы — «развинтить, чтобы развенчать», как говорили структуралисты.

У меня нет сомнений в том, что это — запущенная политтехнология: диспуты усилились в окне из двух недель, с 22 июля по 5 августа, за которые приняли и подписали «закон о гражданской смерти». За эти две недели произошли как минимум два показательных клэша: разговор пропагандиста Красовского с полезным (увы, только для государства) идиотом Гордеем Петриком, и острая дискуссия Лизы Лазерсон с Олегом Кашиным* и Зинаидой Пронченко* по мотивам поста Лазерсон о том, кто сохранил связь с реальностью, а кто застрял в фантомных болях о лиминальной родине. И если в апреле тот же Красовский в интервью Собчак плакал о том, и как он скучает по уехавшим друзьям, то в августе начинает беседу фразой: «Я позвал тебя поговорить про врагов России, мудаков, которые находятся в капстранах, тех, кто бросил нашу отчизну».

Диспут на Репаблике (очевидно) — не часть сговора, но хорошо отражает то, как нервозность передаётся и адекватным людям.

Искусственная ненависть оставшихся к уехавшим (и наоборот) становится общественной нормой, как пишет тот же Кашин, — только потому что её навязывают, конструируют, подсвечивают и подают таковой бенефициары этой культурной войны, а люди от страха, усталости, боли и одиночества начинают в неё верить. В этом уязвимом состоянии их принуждают к аудиту привилегий («безопасность уехавших это предательство», «выбор оставшихся — конформизм»), борьбе за моральную монополию. Постепенно в этих громких и молчаливых претензиях начинает сквозить странный неопатриотизм — который начинался как ирония и незаметно стал искренней солидарностью с властью. Люди не замечают, как сами начинают поддерживать идею: либо ты разделяешь нашу систему координат, либо автоматически теряешь право голоса (в чём и есть суть нового закона, вот так сюрприз). И главная победа политтехнологов: люди верят, что это их умозаключение, их выбор.

Я знаю, это странная метафора, но сегодня ИИ упирается в пределы своего развития как раз из-за отсутствия опыта в реальном мире — и компании нанимают людей, чтобы те побыли для ИИ телами, глазами, кожей и нервами, потому что виртуальный интеллект, как бы красиво он не складывал кубики слов и обрывки чувств в предложения, лишён цельности, потому что лишён квалиа — реальных, субъективных ощущений и переживаний от первого лица. Того, как колбочка в глазу (и если кто-то верит в душу, то и душа) ощущает синеву неба, тело — боль от пореза, вкус «руссиано» или тыквенного латте, звук сирены или скрипки. Этот личный опыт нельзя полностью описать словами, измерить приборами или передать другому человеку. Но так же и тот, кто получает этот опыт, не сможет взглянуть на себя со стороны и остаётся рабом субъективности, пока не услышит голос Другого, который далеко не всегда — Чужой. Того далёкого друга, кому он подарил свою эмпирику, чувства, свой «мир, данный в ощущениях».

Поссорить тела, чувства и мысли, реальный опыт и взгляд на него со стороны, расколов и так разбросанное по всему миру сообщество единомышленников — задача разжигателей этой когнитивной войны.

Каждый, кто форсит это противостояние сейчас — увы, её пособник.

Напишите своим уехавшим и оставшимся, что любите их.

Как минимум, потому что в этом — красивый парадокс, разбивающий любые псиопы: уехавшие и оставшиеся — вместе навсегда.
___

* признаны в РФ иноагентами.

У одного рэпера вышел альбом, где он опять хамски бросается на дорогих товарищей. О нём самом уже всё сказал, добавить с тех пор нечего (это сам по себе красноречивый и исчерпывающий факт). Скажу про его предъяву: «Если вы критики, что вы открыли?».

Странно слышать такое от человека, который вроде как считает себя поэтом и даже попрекает других тем, что они плохо владеют русским языком, но поясню очевидное: критики не открывают, они критикуют, а открывают открывашки. Ну а если серьёзно, то вот опять очередной человек проговаривается в гневе, как на сеансе терапевта: в его мечтах критик — это бесплатный скаут / диггер / ресёрчер, который находит ему новые имена, чтобы рэпер мог бы попить из них свежей крови — омолодиться фитом, подрезать звук, пару новых метафор.

Критик, который собственно критикует, просто опасен для них.

Да, Белинский открыл Достоевского, Некрасова, Тургенева, многие имена поменьше. Но называть это главной ролью Белинского — значит, подменять понятия, как это удобно. Конечно, Белинского нужно разделять на Белинского-редактора и Белинского-критика.

Белинский-редактор действительно открывал имена, как и положено редактору, особенно разделяющему работу с издателем — по сути, Белинский во многом контролировал редакционную повестку «Отечественных записок» и «Современника», был относительно доступным прокси между издателями и литераторами. И в таком виде он был талантливым авторам безусловно удобен: ему передавали рукописи, знакомства с ним искали, надеясь, что его редакторская поддержка откроет их талант читающей публике.

Но Белинский-критик не просто критиковал, он уничтожал авторов: Булгарина и Греча — за продажность, конъюнктурность, доносы на конкурентов. Бенедиктова — за пафос, пышность, пустоту, Титова — за вычурность и эпигонство, Полевого — за то, что сломался под давлением цензуры и начал писать бездарные патриотические пьесы и ругать молодые таланты. Кукольника — за то, что если убрать из его пьес восклицательные знаки и заламывание рук, там не останется ни одной живой мысли. Графа Хвостова он просто превратил в мем, который стал ассоциироваться с плохими рифмами и абсурдными образами. Белинский обрушивал тиражи, делал из авторов посмешища, заставлял их бросать искусство. Их имена мы потому и не знаем, что Белинский стёр их из истории литературы — хотя их не просто читали, а почитали как богов литературного Олимпа — как, например, Бестужева-Марлинского, которого обожал Лермонтов (Белинский уничтожил его за фразистую трескотню), или Загоскина, которого любил Пушкин (ему досталось за исторический лубок). Но зато каждый помнит, как заслуженно жесток он был к Гоголю за его чудовищные «Выбранные места из переписки с друзьями», первым заметив, как он предаёт свой талант и ставит себя на грань катастрофы, творческой и человеческой.

Уверен, каждый из них страшно ненавидел Белинского, который просто пролил свет на их бездарность, и все они мечтали заткнуть его, свести его роль как критика к тому, чтобы он молчал и просто печатал их современников, у которых они могли бы что-то украсть.

Но Белинский-критик этим и был ценен, что критиковал — уничтожая того же Греча тем, что просто определил его место в литературе — назвав его «литератором» в самом прикладном смысле этого слова — плодовитым, полезным, но лишённым подлинного гения. То же самое можно сказать и про многих литераторов и рэперов сегодня. И те, кто громче всех кричат о своей гениальности или называют себя единственными рэперами, просто плачут о своей недостаче и злятся на всех, кто её видит — как это делает каждый прозорливый критик.

Глобальная культурая ценность телеграма — в том, что в нём продолжается традиция так называемого «Великого диалога» (Great Conversation) — идущего с самой зари цивилизации сквозь вечность непрерывного интеллектуального процесса, в который невольно включены все мыслители со всего мира и из всех времён, живые и мёртвые. Все они прислушиваются друг к другу и к эху того, что их предшественники говорили о тех или иных идеях, больших и малых — развивают их и совершенствуют, отвечают на них, комментируют, спорят, соглашаются, обожают до слёз и ненавидят друг друга до белого каления, высекают новые искры новых идей друг об друга.

Телеграм это не только и не столько мессенджер, сколько потрясающе удобный интерфейс этого тотального (миллиард пользователей) коллективного мышления, через который активно полемизируют люди, медиа а теперь и запрограммированные кем-то нейронные голоса со всех концов мира и всех возможных спектров.

Мыслители мы тут все, конечно, те ещё, каждый старается как умеет — как неандертальцы, которые в панике спорят, как лучше сохранить в пещере тухнущий костёр, как спасти рэп, как построить всеобщее счастье, — но это уже не проблема пещеры, в которой звучат голоса.

Телеграм стал настоящим культурным феноменом не в 2013 году, когда появился сам, а в 2015, когда в нём появились каналы. С тех пор мы все здесь, хотим мы или нет — тоже часть Великого диалога, какими бы маленькими мы по отдельности ни были, какую бы наивную околесицу, мещанскую банальность или вредную дичь не несли. Опровергая нас, кто-то однажды скажет что-то умное.

Кто вообще знает, как жизнь перекрутит наши убеждения, и в какой угол политического компаса нас занесёт. Но когда я сам себя не узнаю в зеркале — и с эхом того себя я, ты, вы все, старые и новые, сможете перекрикиваться и говорить, как я был прав или неправ.

Потому что интернет и телеграм (в чём их ужас и радость), как об этом мечтал когда-то Мандельштам, сохранили мою речь навсегда.

Читаю для сценария «Дуэльный кодекс» (1908) Василия Дурасова — руководство по дуэлям, которые в России разрешили в 1894 году (правда, только для офицеров).

Сразу возник этический вопрос: если бы государство сегодня решило вернуть эту практику, были бы вы за или против того, чтобы дуэли в вашей стране были вновь легализованы? И почему?

Допустим, государство разрешило дуэли с полной прозрачностью всех этапов и максимально строгим регламентом (в том числе — возможных причин дуэли, типов допускающих до неё оскорблений и так далее, как это и было у Дурасова). При этом незнание и несоблюдение этого регламента мгновенно переквалифицирует любую дуэль в обычное уголовное преступление и целый пакет соотвествующих статей (ношение оружия, предумышленное убийство) и вынуждает человека отвечать по всей строгости закона.

Чтобы сразу убрать всплывающий вопрос о хранении оружия для дуэлей (и его последствиях в государственном масштабе): для чистоты эксперимента предположим, что даже при разрешённых дуэлях хранить оружие по-прежнему нельзя, запрос на дуэль оформляется на Госуслугах, обученный госслужащий выдаёт вам оружие непосредственно на месте дуэли, потом сразу изымает.

При ответе — пожалуйста, не переходите на личности (««давно пора легализовать дуэли, чтобы вызывать на них X / группу людей Y»), не призывайте, не пропагандируйте и не оправдывайте терроризм и насилие (на примере политтеррора прошлого и т.д.).

Воспримите это как мысленный эксперимент в духе «вагонетки».

2/2

Ок, это музыка не смысла, а вайба. Ну погнали, вайбуем. Включаю, переключаю: всё — плохие кальки с Yeat, Fakemink, 2hollis, Xaviersobased, Edward Skeletrix (вставьте сами более точный, нишевый и актуальный пример), эстетика украдена у западных corecore- и щитпостмодернистов. Ребята копают тренды как трюфельные свиньи — только обычно люди потом едят трюфели, а не самих свиней. Форчан заменили на двач, ну а дискорд, твич и аниме — общие. В этом что ли их «отбитость», «странность», «обскурность», про которую ты пишешь? Если отбитость — это наглость, с которой краденное выдаёшь за своё — тогда принимаю. В остальном это люди-мудборды без своих эстетик, которые просто пытаются ковать железо, пока горячо, первыми пробежать по взломанным до них алгоритмам. Это — «использовать бигтех творчески»? Опять же, согласен. Про это я уже давно пишу: главное искусство 21 века — это социальная инженерия, cognitive warfare. Это не новая живая субкультура, про которую ты пишешь — это туториал-рэп, отличимый от оригиналов только наличием кириллических фонем, не «новая музыка», а ИИ-дубляж на YouTube — что делает высокомерие русскоязычных ск-рэперов ещё более нелепым.

И если кто-то (как я) не попадает в этот «вайб», у них всегда есть железный арумент — их молодость. Ок, я не молодой, это правда — мне не понять. Вот AgusFortnite2008 когда-то хвастался в интервью: «Какой-нибудь 30-летний мужчина послушает одну из моих песен и [роскомнадзорнется]. Они не понимают отсылок. В этом моя привлекательность для поколения». Как бы этого не хотели зумеры, времена, когда родители боялись скибиди-туалетов, прошли: сегодня пенсионерки вовсю шлют друг дружке в вотсапе слоп с ИИ-котами и угорают над итальянским брейнротом. Страх и ненависть ск-шников к заветной цифре 30+ в другом: просто взрослый взгляд разрушает их хрупкий мирок из брендов и симулякров — как в моменты, когда мама Эрика Картмана зовёт своего милого поросёночка из-за компа к столу, и он смешно сердится. А что «взрослые»? Просто многие из них до сих пор не отошли от шейминга времён рэп-баттлов, когда им срочно пришлось поверить, что Оксимирон — это как Пастернак. Но грустнее, чем не любить «новых молодых» — только когда тебе автоматически нравится всё просто по факту молодости.

Ты правильно сказал — я старик и жилищник, который ворчит, копаясь в проводке клуба клуба, пока все веселятся. Но веселье и молодость это не то, что по умолчанию делает феномен благим. Представляешь, сколько молодости и веселья было на фестивалях «КТР» в 1990-х? Такая молодость, рвань и фаеры Коржу не снились. Я не приравниваю ск-рэперов к скинам. Я говорю о том, что брать за мерило веселье и молодость, которые окупают всё — странно. Молодым и весёлым бывает и зло, и цинизм, и равнодушие.

Но я не бегу воевать со всеми, кто мошится на тёмном принце — я понимаю, что меня затопчут. Меня устроит просто скромная роль Августа Ландмессера в толпе тех, кто присягает «новой ск-волне», который не сражается с её фальшью, но и не убеждает себя в её аутентичности. Пусть для музыкантов крутятся цифры и казики, мутятся концерты, строятся площадки. Только какой смысл в «независимых» площадках, если разруха — в головах? И там же — идолопоклонничество, конъюнктурность и идейная пустота.

И наконец, ты пишешь про желание перемен и поиск жизни, и мне это страшно знакомо — мы с тобой здесь, как и многие, ходим по пустыне, ищем оазисы. Но иногда наши пути ведут к отравленным колодцам. И тогда возникает экзистенциальный вопрос: готов ли ты пить оттуда и убеждать себя, что вот сейчас наконец-то утолишь жажду, или продолжишь искать живую воду, рискуя её так никогда и не найти? Вирусы (в том числе культурные), как и энергия, тоже хотят, чтобы ты передал их другому. Но иногда подвиг муравья — не в том, чтобы нести проросший из него кордицепс к свету, а в том, чтобы погибнуть одному, не заразив свою колонию. На этом — заканчиваю, поднимаю ск-рэперов с бордюра и провожаю по домам.

Всё — дым, не хочу притворяться молодым.

С любовью и уважением —

Respect from COURCHEVEL.

Ну что, как подшарили?

Вот-вот «Вписка» выложит выпуск про саундклауд-рэп (клуб клуб, «красивые люди», скейтборд, пейджер, дискотека — Полина всё правильно написала), и все будут говорить, что ск-рэп умер и уже не тру. Я о нём ничего не писал, потому что для меня он всегда был сильно мёртвым, просто некоторые розовые очки слишком глубоко врастают в глаза. Но сегодня такой день, почему бы их и не разбить.

Ск это «народная платформа»?

Ок, давайте считать и думать: ск уже почти 10 лет контролируют и меняют как хотят инвестбанк The Raine Group (работал с UFC, WWE и премьер-лигой), сингапурская инвесткомпания Temasek Holdings и радиоконгломерат SiriusXM. До покупки ск был на грани банкротства — он был нужен юзерам, но не рынку, и это его почти убило. Инвесторы воскресили ск с новой бизнес-моделью и пушат его, чтобы выгоднее продать, поэтому нужен миф. Да, именно миф, потому что настоящую «народную платформу» не продашь, и послушный своим владельцам, ск виляет хвостиком и делает всё как взрослые бигтехи: одним днём увольняет 20% сотрудников, скупает ии-инструменты типа Musiio, удаляет контент (миксы, ремиксы, бутлеги) по указке мейджоров. Если выключить миф, «саундклауд-рэп» звучит как «фейсбук-рэп» — рэп на поводке корпорации.

Но ск помогает андеграунду выстрелить?

Тут ещё смешнее: в «токсичных» Spotify или Apple Music платят слушатели, а в «помогающем музыкантам» ск платят артисты (!). Музыкант должен оплачивать artist plan, просто чтобы загружать треки без лимитов, продвигать их (посев на 100 человек это смешно) и видеть статистику. Интересно, сколько на одну «выстрелившую» ск-звзеду приходится сотен тысяч тех, кто годами платит вникуда? Ок, это рыночек, но я же об этом и говорю — ск цинично фармит артистов, облагает их данью, собирает данные, продаёт мейджорам. В итоге «независимые» музыканты зависят от платформы — они сами оплачивают инфраструктуру, на которой их тестируют, фильтруют и, если их мечта сбудется, продают дальше по цепочке.

Ск это андеграунд, народная, живая культура?

Государство выключило рэп, музыкантов сломали как лобстеров по Питерсону (не злорадствую, просто факт), но содержание подменяют формой, чтобы дораспродать отстатки со склада. Все эти архивы, дарк-плагг, рейдж и вамп — это просто бред и паразитирование на паразитировании, кража шапки у вора, фарминг клаута из пустоты, когда его производства давно «встали». О какой культуре тут речь? Кто, кроме рэперов вообще «выстрелил» на ск? Всё это беспомощно — просто плохие поп-песни, на которые накинули пуха плагинов.

Ск — это для тех, кто «шарит»?

Если человек говорит, что «шарит» — он сошёл с ума и не понимает, где он в экосистеме: диггеры это бесплатные скауты лейблов. Поиск андеграунда ради андеграунда — это невроз, жизнь в бреду™; говорю как тот, кто годами копал obscure-однодневки и заучивал дурацкие поджанры. Это либо попытка бегства от вздувшегося трупа масскультуры, либо ОКР с синдромом Плюшкина, ака digital hoarding, если на нишевом. Человек не может принять реальность и создаёт карманную шизовселенную — интернет-мир «архивов», где он «самый отвратительный король». Бывает и терминальная стадия, бред величия: «Да, я злобный и одинокий человек, но зато я знаю артиста, у которого 15 прослушиваний на ск, а вы стадо у корыта Яндекс Музыки». Так стоит прожить жизнь — чтобы на заброшенной могиле было выбито — «он шарил»? Психические расстройства имеет смысл лечить, а не подстраивать под них свою личность.

Весь подшар и «ск-культура» — это просто элитарный снобизм, сфабрикованный инвестхолдингами (никогда такого не было, и вот опять). Это не феномен «снизу», не секта, не семья и не клан, это тест продукта. Аудитория ск презирает нормисов, но стримит фиты со звездой Black Star и оправдывает это: «пацаны берут свое».

Я чего-то не понимаю?

Я не понимаю ничего?

Возможно, но если это глоток воздуха, я просто закрою форточку