Психолог Иконникова Ольга

Сегодня я послушала лекцию Алены Юдиной о супервизии практики с экзистенциальной точки зрения, и она оставила во мне довольно глубокий след. Мысль, которая не отпускает - про экзистенциальную потребность в укорененности.

Укорененность - это не просто «чувствовать себя на своем месте». Это про то, что у человека есть почва под ногами: ценности, на которые можно опереться, люди, рядом с которыми можно быть собой, дело, в котором ты узнаешь себя. И в этом смысле сообщество и коллеги - не фон и не «профессиональная тусовка», а условие того, чтобы практика вообще могла стоять устойчиво. Супервизия в такой оптике - это не только разбор случаев и техник. Это пространство, где тебя видят, где ты можешь быть неидеальным, где тебя держат, пока ты сам учишься держать других. Своего рода совместное укоренение.

Отдельно зацепила тема мотивации выбора профессии. Алена предложила честный вопрос к себе: я иду в эту сферу, чтобы избежать чего-то - пустоты, тревоги, неопределенности, собственной жизни наконец? Или чтобы укорениться - проживать, реализовываться, быть в контакте с собой и с людьми? Внешне результат может выглядеть одинаково: диплом, кабинет, клиенты. Но изнутри это два совершенно разных пути. В первом случае профессия становится убежищем, и тогда есть риск выгорания, потому что она не питает, а только защищает. Во втором - она становится способом быть в мире, и тогда даже сложное в ней имеет смысл.

#интересное@ikonnikova_psy

Многие родители стараются не плакать при детях. Уходят в другую комнату, быстро вытирают слёзы, как будто хороший родитель должен показывать ребёнку только свою устойчивую часть.

Но французский психоаналитик Л. И. Фусу говорит о важности другого опыта: детям нужно иногда видеть слёзы своих матерей. Горевать мы тоже учимся в отношениях. Ребёнок видит: маме больно. Она плачет, грустит, не делает вид, что ничего не произошло. И при этом мир не заканчивается. Мама остаётся мамой, выдерживает своё горе и постепенно возвращается к жизни.

Так ребёнок получает право и на собственную печаль: мне может быть очень больно, и эта боль меня не уничтожит.

В психоаналитической традиции много внимания уделяется непрожитому аффекту. Когда чувства становятся «запрещёнными»: не плачь, возьми себя в руки, не расстраивай маму - человек учится не проживать их, а подавлять. А подавленный аффект может находить выражение в том числе через тело.

Но здесь есть важное но. Показывать ребёнку свои чувства и делать ребёнка ответственным за них - совершенно разные вещи. Здесь мне вспоминается Шандор Ференци и его «Путаница языков между взрослыми и ребёнком». Ференци писал о том, что происходит, когда взрослый приносит в отношения с ребёнком переживания, которые детская психика не способна переработать. Тогда ребёнок вынужден приспосабливаться: слишком рано взрослеть, угадывать настроение, успокаивать, не злить, спасать. Сегодня один из вариантов такой смены ролей мы назвали бы эмоциональной парентификацией.

«Мама плачет, потому что ей грустно, но она справится» - один опыт. «Мама плачет, и теперь от меня зависит, станет ли ей лучше» - совсем другой.

Поэтому вопрос не в том, можно ли плакать при ребёнке. Вопрос в другом: может ли ребёнок рядом с моими слезами продолжать оставаться ребёнком? Может ли он не утешать меня? Не чувствовать себя виноватым? Не становиться удобным, чтобы я не расстроилась ещё сильнее? Если да - он видит живого взрослого, которому бывает больно, но который способен выдерживать собственные чувства. И именно так ребёнок постепенно учится выдерживать свои.

#интересное@ikonnikova_psy

Терапевт должен быть ленив, аморален и безответственен.

• ленив - чтобы не делать за клиента его работу, не стараться больше него;
• аморален - чтобы не навязывать клиенту собственные представления о том, как «правильно» жить;
• безответственен - чтобы не брать ответственность за жизнь, выборы и изменения клиента вместо него.

Одна из идей Шандора Ференци, которая мне особенно близка: терапевту важно уметь признавать перед клиентом собственные ошибки. Не объяснять, что «на самом деле это была интервенция». Не прятаться за профессиональной ролью. Не доказывать клиенту, что он неправильно понял. А иногда просто сказать: «Да. Здесь я ошиблась. Я не услышала тебя. Я сказала это слишком резко. Мне жаль».

Для Ференци это было принципиально. Он много писал о том, что травма возникает не только из-за самого причинённого человеку вреда. Огромное значение имеет то, что происходит потом. Особенно разрушительным становится отрицание переживания: когда человеку больно, а значимый другой сообщает ему, что ничего такого не произошло, что он преувеличивает, неправильно чувствует или неправильно понимает ситуацию.

И терапия тоже не является пространством, в котором этого невозможно повторить. Терапевт может не понять, не заметить, поторопиться с интерпретацией, быть слишком настойчивым, задеть, защититься. Иногда действительно сделать клиенту больно. Проблема не в том, чтобы никогда этого не происходило. Такой терапевт существует только в фантазии о всемогущем специалисте.

Вопрос в том, что мы делаем после разрыва контакта. Если клиент говорит: «Мне было больно от ваших слов», а терапевт отвечает: «Это ваше сопротивление», терапевтические отношения легко превращаются в повторение старого опыта. Я чувствую боль - другой лучше меня знает, что со мной происходит. Я злюсь - мою злость объясняют моей патологией. Я говорю, что со мной обошлись плохо - мне доказывают, что мне показалось.

Но возможен другой опыт. Я говорю: «Ты сделал мне больно». И другой не исчезает, не нападает и не заставляет меня отказаться от собственного восприятия. Он может посмотреть на произошедшее и сказать: «Да. Я вижу, что произошло между нами. Я был неправ. Мне жаль». И тогда ошибка терапевта парадоксальным образом может стать частью терапии. Потому что клиент получает опыт отношений, в которых разрыв не обязательно означает конец отношений. Конфликт не обязательно заканчивается отвержением. Злость не разрушает связь. А тот, кто обладает большей властью, способен признать свою ответственность.

Мне кажется, умение извиняться перед клиентом - это не потеря терапевтической позиции. Иногда это и есть терапевтическая позиция. Не безошибочность, а способность оставаться живым человеком рядом с другим живым человеком, и брать ответственность за то, что происходит между нами.

А ко мне, кстати, можно прийти на супервизию))) Велком)

#интересное@ikonnikova_psy

Терапия - это не про «вау-эффект» и пробивание на слезы каждый сеанс.

Это про тихое чувство после встречи: «Что-то внутри встало на место», без надрыва.

А через месяц ты ловишь себя на том, что в привычной триггерной ситуации вдруг дышишь ровно. Или выбираешь не привычное «как всегда», а новое - в пользу себя.

Магия бессознательного)

Ференци начинает признавать перед пациентами собственные ошибки. Не: «Вам кажется, что я вас не понимаю». А: «Да. Я действительно сейчас вас не понял». И отношения не разрушаются. Наоборот. Возникает совершенно новый опыт: значимый Другой может ошибиться, признать это - и остаться рядом. Мне больше не нужно выбирать: либо моя реальность, либо наши отношения. Можно сохранить и себя, и отношения.

И поэтому терапия травмы - это не просто возможность вспомнить и снова пережить прошлое. Если рядом со мной опять оказывается всезнающий Другой, который лучше меня знает, что я чувствую, я просто ещё раз оказываюсь в той же истории.

Лечебным становится другое: настоящее должно стать не таким, каким было прошлое. Чтобы однажды травма перестала происходить снова и снова и стала тем, чем ей давно пора стать: воспоминанием.

#интересное@ikonnikova_psy

Иногда «хороший клиент» — это не признак хорошей терапии.

Он соглашается с интерпретациями. Не спорит. Слушает внимательно. Говорит: «Да, наверное, вы правы». И именно это может быть проблемой.

Я читаю сейчас Шандора Ференци «Путаница языков взрослых и ребёнка» - текст 1932 года, который временами звучит так, будто написан про современную травматерапию и реляционный психоанализ.

Ференци пишет о том, что ребёнок и взрослый могут говорить на совершенно разных эмоциональных языках. Ребёнок говорит на языке нежности: «люби меня», «обними», «будь рядом», «играй со мной». Но взрослый может ответить на эту нежность языком собственной страсти, сексуальности, агрессии, власти. И происходит то, что Ференци называет путаницей языков.

Почему ребёнок, столкнувшись с насилием, не обязательно сопротивляется? Почему не кричит «нет»? Не убегает? Не злится? Потому что иногда сопротивляться слишком опасно.
Взрослый сильнее. От него зависит жизнь ребёнка. Его любовь необходима. И тогда вместо борьбы возникает идентификация с агрессором. Ребёнок начинает потрясающе хорошо чувствовать взрослого: «Какое у тебя настроение?», «Чего ты сейчас хочешь?», «Как сделать так, чтобы ты не разозлился?», «Каким мне нужно стать рядом с тобой?». Это не согласие. Это способ выжить рядом с тем, кому невозможно сказать «нет».

А дальше происходит ещё одна страшная вещь: ребёнок присваивает вину взрослого. Вместо: «Со мной сделали что-то плохое» появляется: «Наверное, плохой я».

И травма оказывается не только в самом событии. Она ещё и в разрушении доверия к собственной психической реальности: «Может быть, мне показалось». «Может быть, я неправильно чувствую». «Может быть, я сам этого хотел». «Может быть, со мной что-то не так». То есть я больше не могу уверенно сказать: «Я знаю, что со мной произошло. Я знаю, что я чувствовал. Я знаю, кто за это отвечает».

И отсюда у Ференци появляется прекрасный и страшный образ - «мудрый ребёнок». Это дети, которые слишком рано становятся взрослыми. Они прекрасно чувствуют настроение родителей. Знают, когда маму нужно утешить. Когда папу лучше не трогать. Как не вызвать конфликт. Как сделать так, чтобы всем было хорошо. Они очень понимающие. Очень эмпатичные. Очень зрелые. Иногда ребёнок становится буквально психологом собственных родителей. Не потому, что ему так повезло с эмоциональным интеллектом. А потому, что когда-то от способности понимать взрослого зависела его безопасность. «Мне приходится понимать тебя гораздо лучше, чем ты понимаешь меня». Ференци называет это травматической прогрессией - преждевременным взрослением части личности.

Есть у него ещё более жёсткое понятие - «терроризм страдания». Взрослому даже не обязательно быть агрессором. Иногда достаточно постоянно страдать. Маме плохо. Мама несчастна. Мама одинока. Маме некому помочь. И ребёнок постепенно становится её утешителем, помощником, психологом, иногда практически родителем собственного родителя. Сегодня мы назвали бы это парентификацией.

Но дальше Ференци делает ход, который особенно интересен мне как терапевту. Он переносит всё это в терапевтический кабинет. Ференци замечает, что его пациенты прекрасно чувствуют его самого. Его раздражение. Скуку. Холодность. Неприязнь. Самодовольство. Желание оказаться правым. Он называет попытку спрятать всё это за безупречным аналитическим лицом «профессиональным лицемерием». И задаёт почти крамольный для психоанализа того времени вопрос: а вдруг пациент говорит, что я холодный, не потому что переносит на меня своего холодного отца? А потому что я сейчас действительно холодный?

И вот здесь всё соединяется.
Ребёнок когда-то научился не доверять своему восприятию значимого взрослого. Теперь перед ним терапевт - снова значимый Другой. Пациент чувствует: «Ты сейчас меня не слышишь». Но терапевт говорит: «Это ваш перенос». И пациент отвечает: «Да. Наверное, вы правы».

И снова отказывается от собственной реальности ради сохранения отношений. Поэтому одна из самых сильных мыслей, которую я забираю у Ференци: покорность пациента ещё не означает доверия терапевту. Иногда она означает страх терапевта.