Коммунизм как американская память об угрозе
Твит Трампа о коммунизме как «величайшей угрозе» звучит по-трамповски резко, но в американской политической культуре она не выглядит случайной. Это отнюдь не новая тема, а старая матрица, которую снова включили в текущую внутриполитическую борьбу.
В США коммунизм почти никогда не воспринимался только как экономическая теория или партийная идеология. В политике памяти он давно стал образом анти-Америки. Через него объясняли, что США считают своими духовными ценностями основами: частную собственность, религиозную свободу, конституционный порядок, индивидуальную ответственность, право на политическую конкуренцию.
Первая версия этого образа появилась после Первой мировой войны. Во время «красной паники» коммунизм буквально описывали как иностранную заразу, заговор, криминальную угрозу и попытку разрушить государство изнутри. Это был язык страха перед революцией, мигрантами, профсоюзами, анархистами, большевиками. Уже тогда коммунист становился фигурой нелояльности.
После Второй мировой войны этот образ резко расширился. Коммунизм превратился в глобального противника «свободного мира». Доктрина Трумэна сделала антикоммунизм частью американской внешнеполитической миссии. Приказы о проверке лояльности федеральных служащих перенесли этот конфликт внутрь государства. HUAC, черные списки, маккартизм закрепили еще одно видение коммунизма — он опасен не только на границе, он может прятаться в университетах, Голливуде, профсоюзах, госаппарате. Везде!
Это-то и сформировало важную особенность американской памяти. Коммунизм в ней часто связывался не с бедностью или перераспределением, а с предательством, атеизмом и подрывом свободы. Маккарти называл конфликт битвой между «коммунистическим атеизмом» и христианством. Эйзенхауэр учредил неделю памяти «порабощенных народов», где советский коммунизм представлялся как сила, лишившая народы независимости и гражданских свобод. Рейган довел эту линию до исторической развязки — марксизм-ленинизм должен был оказаться на «свалке истории».
После распада СССР антикоммунистическая память никуда не исчезла. Она сменила форму. В центре оказалась память о жертвах коммунистических режимов. Мемориал жертвам коммунизма, президентские прокламации, National Day for the Victims of Communism, Anti-Communism Week — все это перевело холодную войну в язык морального урока. Коммунизм стал вспоминаться как тоталитарный опыт: лагеря, голод, подавление религии, цензура, изгнание, партийная монополия, стены и границы, через которые люди пытались бежать.
Но у этой памяти есть и вторая сторона. Американская история помнит не только преступления коммунистических режимов, но и собственные антикоммунистические перегибы, в т.ч. рейды Палмера, массовые проверки лояльности, черные списки, атмосферу подозрительности времен маккартизма. Поэтому антикоммунизм в США работает в двух режимах. Первый — память о коммунизме как о тирании. Второй — память о том, как борьба с коммунизмом сама могла сжимать пространство свободы.
Трамп использует первый режим. Когда он ставит коммунизм рядом с мировыми войнами, Перл-Харбором и 11 сентября, он не анализирует реальную силу коммунистических организаций в США. Он включает травматический ряд американской истории. В этом ряду коммунизм оказывается не программой, а бедствием. Не политической позицией, а угрозой национальному существованию.
Именно в связи с этим в американской политической речи слово «коммунизм» столь обширно по значению. Им могут назвать социализм, демократический социализм, жесткое регулирование аренды, социальные программы, левую повестку в университетах, культурную политику демократов. Смысл не в точности определения — вы знаете. Смысл в маркировке: коммунизм — это все, что выводится за пределы «нормальной Америки».
В этом смысле Трамп ничего не изобретает. Он возвращает старый добрый язык американского XX века в политику 2020-х. Коммунизм снова становится удобным символом внутреннего врага.
@inmemorych
Твит Трампа о коммунизме как «величайшей угрозе» звучит по-трамповски резко, но в американской политической культуре она не выглядит случайной. Это отнюдь не новая тема, а старая матрица, которую снова включили в текущую внутриполитическую борьбу.
В США коммунизм почти никогда не воспринимался только как экономическая теория или партийная идеология. В политике памяти он давно стал образом анти-Америки. Через него объясняли, что США считают своими духовными ценностями основами: частную собственность, религиозную свободу, конституционный порядок, индивидуальную ответственность, право на политическую конкуренцию.
Первая версия этого образа появилась после Первой мировой войны. Во время «красной паники» коммунизм буквально описывали как иностранную заразу, заговор, криминальную угрозу и попытку разрушить государство изнутри. Это был язык страха перед революцией, мигрантами, профсоюзами, анархистами, большевиками. Уже тогда коммунист становился фигурой нелояльности.
После Второй мировой войны этот образ резко расширился. Коммунизм превратился в глобального противника «свободного мира». Доктрина Трумэна сделала антикоммунизм частью американской внешнеполитической миссии. Приказы о проверке лояльности федеральных служащих перенесли этот конфликт внутрь государства. HUAC, черные списки, маккартизм закрепили еще одно видение коммунизма — он опасен не только на границе, он может прятаться в университетах, Голливуде, профсоюзах, госаппарате. Везде!
Это-то и сформировало важную особенность американской памяти. Коммунизм в ней часто связывался не с бедностью или перераспределением, а с предательством, атеизмом и подрывом свободы. Маккарти называл конфликт битвой между «коммунистическим атеизмом» и христианством. Эйзенхауэр учредил неделю памяти «порабощенных народов», где советский коммунизм представлялся как сила, лишившая народы независимости и гражданских свобод. Рейган довел эту линию до исторической развязки — марксизм-ленинизм должен был оказаться на «свалке истории».
После распада СССР антикоммунистическая память никуда не исчезла. Она сменила форму. В центре оказалась память о жертвах коммунистических режимов. Мемориал жертвам коммунизма, президентские прокламации, National Day for the Victims of Communism, Anti-Communism Week — все это перевело холодную войну в язык морального урока. Коммунизм стал вспоминаться как тоталитарный опыт: лагеря, голод, подавление религии, цензура, изгнание, партийная монополия, стены и границы, через которые люди пытались бежать.
Но у этой памяти есть и вторая сторона. Американская история помнит не только преступления коммунистических режимов, но и собственные антикоммунистические перегибы, в т.ч. рейды Палмера, массовые проверки лояльности, черные списки, атмосферу подозрительности времен маккартизма. Поэтому антикоммунизм в США работает в двух режимах. Первый — память о коммунизме как о тирании. Второй — память о том, как борьба с коммунизмом сама могла сжимать пространство свободы.
Трамп использует первый режим. Когда он ставит коммунизм рядом с мировыми войнами, Перл-Харбором и 11 сентября, он не анализирует реальную силу коммунистических организаций в США. Он включает травматический ряд американской истории. В этом ряду коммунизм оказывается не программой, а бедствием. Не политической позицией, а угрозой национальному существованию.
Именно в связи с этим в американской политической речи слово «коммунизм» столь обширно по значению. Им могут назвать социализм, демократический социализм, жесткое регулирование аренды, социальные программы, левую повестку в университетах, культурную политику демократов. Смысл не в точности определения — вы знаете. Смысл в маркировке: коммунизм — это все, что выводится за пределы «нормальной Америки».
В этом смысле Трамп ничего не изобретает. Он возвращает старый добрый язык американского XX века в политику 2020-х. Коммунизм снова становится удобным символом внутреннего врага.
@inmemorych