Через несколько месяцев после того, как я написала восторженный пост на тему «как найти друзей в эмиграции и не облажаться», со мной довольно резко прервала общение большая часть моей дружеской компании. С несколькими людьми мне удалось сохранить контакт, но на фотографиях с общих посиделок меня больше нет. Иногда бывает и так — как сильно ни старайся, не облажаться не получается.
Это внезапное расставание сразу с несколькими людьми, успевшими занять большое место в моей жизни, очень сильно ударило по мне, отбросив в опыт, который я предпочла бы не вспоминать. Оно вернуло меня к маленькой девочке, которой было трудно социализироваться в школе, потому что вокруг не было никого, кто мог бы её этому научить. К подростку, которая пыталась резать себе руки в надежде, что кто-то из окружающих обратит на это внимание. К юной девушке, с которой одномоментно и ультимативно перестала общаться лучшая подруга.
Долгие месяцы я боролась с хором внутренних голосов, нашептывавших мне, что это моя вина, что я недостаточно хороша, интересна, ценна, что я не заслуживаю привязанности тех, к кому привязываюсь сама, что я должна лучше разбираться с людях — тыжпсихолог — и значит, могла бы с самого начала предсказать, что что-то пойдёт не так… Мне по-прежнему бывает непросто справляться с чувствами уязвимости и стыда, сопровождающими попадание в травму отвержения. По-прежнему бывает больно.
Но вместе с тем я вижу этот опыт как очень важный. Он развернул меня к себе и заставил всерьёз подступиться к задаче укрепления внутренних опор, которые помогли бы мне не разрушаться, когда чужое отношение ко мне меняется. Я увидела, что порой начинаю слишком рано и сильно открываться другим людям, выдавая им кредит доверия там, где стоило бы сначала познакомиться получше. Я также осознала, что часто вступаю в отношения по принципу «я нравлюсь человеку, это невероятно, важно не упускать такой шанс!» и редко задаюсь вопросом — а разделяет ли этот человек моё представление о дружбе? важна ли ему близость так же, как мне? способен ли он быть рядом не только в безмятежные времена, но и в моменты недопониманий и конфликтов?
Эти размышления привели меня в групповую терапию — на прошлой неделе я ходила на первую встречу. Я решила, что постараюсь вести себя на группе максимально аутентично, говорить и делать то, что ощущается важным и естественным в моменте, не пытаясь сконструировать какую-то социально приемлемую маску. Быть с другими такой, какая я есть, рискуя не понравиться кому-то сразу или — ещё хуже — разонравиться со временем, очень страшно. Греческий хор внутри меня заводит свою партию: «наверняка опять выяснится, что с тобой слишком сложно». Но сейчас кажется, что моя усталость от того, чтобы тревожиться за каждый свой чих в присутствии других — чтобы, не дай бог, не подумали ничего плохого — сильнее этого страха.
Я могу переживать боль отвержения, сохраняя ощущение, что со мной как с человеком всё в порядке. Это сложная для меня идея, которая потихоньку, не слишком пока уверенно, начинает прорастать где-то глубоко внутри. Надеюсь, что за девять месяцев жизни нашей группы она сможет окрепнуть.
Это внезапное расставание сразу с несколькими людьми, успевшими занять большое место в моей жизни, очень сильно ударило по мне, отбросив в опыт, который я предпочла бы не вспоминать. Оно вернуло меня к маленькой девочке, которой было трудно социализироваться в школе, потому что вокруг не было никого, кто мог бы её этому научить. К подростку, которая пыталась резать себе руки в надежде, что кто-то из окружающих обратит на это внимание. К юной девушке, с которой одномоментно и ультимативно перестала общаться лучшая подруга.
Долгие месяцы я боролась с хором внутренних голосов, нашептывавших мне, что это моя вина, что я недостаточно хороша, интересна, ценна, что я не заслуживаю привязанности тех, к кому привязываюсь сама, что я должна лучше разбираться с людях — тыжпсихолог — и значит, могла бы с самого начала предсказать, что что-то пойдёт не так… Мне по-прежнему бывает непросто справляться с чувствами уязвимости и стыда, сопровождающими попадание в травму отвержения. По-прежнему бывает больно.
Но вместе с тем я вижу этот опыт как очень важный. Он развернул меня к себе и заставил всерьёз подступиться к задаче укрепления внутренних опор, которые помогли бы мне не разрушаться, когда чужое отношение ко мне меняется. Я увидела, что порой начинаю слишком рано и сильно открываться другим людям, выдавая им кредит доверия там, где стоило бы сначала познакомиться получше. Я также осознала, что часто вступаю в отношения по принципу «я нравлюсь человеку, это невероятно, важно не упускать такой шанс!» и редко задаюсь вопросом — а разделяет ли этот человек моё представление о дружбе? важна ли ему близость так же, как мне? способен ли он быть рядом не только в безмятежные времена, но и в моменты недопониманий и конфликтов?
Эти размышления привели меня в групповую терапию — на прошлой неделе я ходила на первую встречу. Я решила, что постараюсь вести себя на группе максимально аутентично, говорить и делать то, что ощущается важным и естественным в моменте, не пытаясь сконструировать какую-то социально приемлемую маску. Быть с другими такой, какая я есть, рискуя не понравиться кому-то сразу или — ещё хуже — разонравиться со временем, очень страшно. Греческий хор внутри меня заводит свою партию: «наверняка опять выяснится, что с тобой слишком сложно». Но сейчас кажется, что моя усталость от того, чтобы тревожиться за каждый свой чих в присутствии других — чтобы, не дай бог, не подумали ничего плохого — сильнее этого страха.
Я могу переживать боль отвержения, сохраняя ощущение, что со мной как с человеком всё в порядке. Это сложная для меня идея, которая потихоньку, не слишком пока уверенно, начинает прорастать где-то глубоко внутри. Надеюсь, что за девять месяцев жизни нашей группы она сможет окрепнуть.