Все ополчились на Серебрякова после его интервью Дудю. Говорят, в частности, что его “русофобия” – это следствие пропагандистской машины запада (кто эмигрировал, ругает Россию). Ноты “русофобии” традиционно звучали в литературе русской эмиграции, но их нельзя объяснять просто не-любовью к родине. Скорее, это такое мучительное достоевское чувство, когда ты сам убиваешь то, что боишься потерять окончательно. В 1939-м году Набоков писал в стихотворении “К России”:

Отвяжись, я тебя умоляю!
Вечер страшен, гул жизни затих.
Я беспомощен. Я умираю
от слепых наплываний твоих.
…
обескровить себя, искалечить,
не касаться любимейших книг,
променять на любое наречье
все, что есть у меня,- мой язык.

Но уже в 1950-м году затихший “гул жизни” вернулся в новой звуковой метафоре:

О, нет, то не ребра
— эта боль, этот ад —
это русские струны
в старой лире болят.

Если уж на то пошло, то товарищам русофилам следовало бы знать, что эта заграничная “русофобия” тесно соприкасается с самой лютой патриотичностью. Именно поэтому Бродский мог сначала написать “Я – один из глухих, облысевших, угрюмых послов второсортной державы,” а потом, обращаясь к украинцам, сказать: “Будете вы хрипеть, царапая край матраса, строчки из Александра, а не брехню Тараса.” Это один из парадоксов русской культуры, когда черта “русскости” приобретается за счет именно географического отстранения от России.