shtyrbu_name

Тарелки стоят на столе.

The plates are on the table.

Стоял тёплый сентябрь.

September was warm.

Утром стояла тишина.

The morning was quiet.

–Едешь? —Стою.

“Are you on your way?” “I’m stuck in traffic.”

Пока мы ждём стройматериал, ремонтная работа стоит.

Repair work has been halted while we wait for construction materials.

Машина стоит.

My car won’t start.

О! Я проспала! Часы стоят!

Oh, I overslept. The clock stopped.

Мы стоим за мир!

We stand for peace!

Стой грудью за императрицу!

Protect the Empress with your life!

На том стоим, на том стояли, стоим и стоять будем!

Here we stood and here we stand, and here we will stand forever!

Мы стоим на месте!

We are not getting anywhere!

… я тебе потом перезвоню. Тут над душой стоят.

I’ll call you back. They’re breathing down my neck.

Она действительно не смотрела на цену. Хоть стой, хоть падай!

She really didn’t look at the price. Unbelievable!

cold — colder — coldest

expensive — more expensive — most expensive

британцы используют сравнительную форму more just в 74 процентах случаев, американцы в 86 процентах

соотношение more common к commoner в британском английском составляет 10 к 1, а в американском — 55 к 1

Садитесь, а то упадёте.

Sit down or else you’ll fall.

А то неудобно.

Or else it’ll be awkward.

Вы можете сильно навредить своему коту, а то и вовсе его убить

You might seriously injure or even kill your cat.

Некоторые трудности, испытываемые обвинением, преодолеть трудно, а то и вовсе невозможно

Some difficulties are hard, if not utterly impossible, for the prosecution to overcome.

– Если я куплю билеты на кино с твоим любимым актёром, пойдёшь со мною? – А то!

“If I buy tickets to see a movie with your favorite actor, will you go with me?” “Abso-frigging-lutely!”

– Тебе понравилось кино? – А то!

“Did you like the movie?” “What do you think?”

– Можно мне добавки? – А то!

“May I have seconds?” “You bet!”

А то я не знаю.

Like I don’t know.

Уже в этом первом своем гомеровском дебюте, как потом в предисловии к Одиссее, Жуковский прямо заявляет, что он не знает по-гречески. Около 1810 года Жуковский пробовал самостоятельно приняться за греческий язык. Сохранилась его самодельная тетрадь из синеватой бумаги, страницы которой тщательно разграфлены, в нее вписан греческий алфавит, указано произношение по двум системам («Рейхлин», «Эразм»). Все это занимает две страницы. Остальная часть тетради осталась незаполненной, кроме заголовков «синтаксис», «диалекты», «просодия»[7].



Нигде у Жуковского нельзя найти понимания того, что перевод Гомера требует филологической подготовки, изучения литературы о Гомере, археологии и т. д. Эта мысль ему была совершенно чужда, и в своей работе над Гомером он не пользовался ни какими пособиями вне текста поэм. О Вольфе, правда, Жуковский слышал, но отвергает его. Жуковский был совершенно уверен, даже задолго до окончания своего перевода, что Гомер скажет ему: «Благодарствую за дочь Одиссею, а тебе в награду за блаженный труд твой показываюсь точно таким, каков я некогда был, с костями и с мясом, за 2800 лет перед сим, вопреки Вольфу и разным немцам, которые из всего мастера делать идею».

Единственным затруднением, но и то не безысходным, представлялось Жуковскому его незнание языка подлинника — возможности других знаний о подлиннике он и не предполагал. Живя в Германии, Жуковский нашел, как он выражается, «знатока греческого языка»[49], «великого эллиниста, который в особенности занимается объяснениями Гомера»[50], — дюссельдорфского профессора Грасгофа.

Тщетно было бы искать в истории классической филологии имя этого «великого эллиниста». Университета в Дюссельдорфе не было, и «профессор» Грасгоф состоял просто старшим учителем в местной гимназии. Его «объяснения» Гомера выразились в издании до 1840 года двух тощих статеек («программ», по немецкой терминологии) о средствах транспорта (повозки и корабли), описанных в гомеровских поэмах и у Гесиода[51].



В 1842 году он так отзывался о подстрочнике Грасгофа «...из этого выходит немецкая галиматья; но эта галиматья дает мне порядок слов оригинала и его буквальный смысл, поэтический же смысл даст мне немецкий перевод Фосса и несколько других переводов в прозе: один немецкий и два французских и еще один архиглупый русский (в прозе). Из всего этого я угадываю истинный смысл греческого оригинала и стараясь в переводе своем наблюдать не только верность поэтическую — что главное, — но и верность буквальную, сохраняя по возможности и самый порядок слов...»[54].

«Гомер только изгажен нашими взятыми с немецкого образца переводами. Пошлое, но невольное сравнение: отварная и дистиллированная вода и вода из ключа, ломящая зубы, с блеском и солнцем и даже соринками, от которых она еще чище и свежее. Все эти Фоссы и Жуковские поют каким-то медово-паточным, горловым и подлизывающим (sic) голосом. А тот чорт и поет, и орет во всю грудь, и никогда ему в голову не приходило, что кто-нибудь его может слушать»[8].

Как известно, впервые в России его назвал поэт и драматург А. П. Сумароков (1717—1777) в 1748 г. в «Епистоле о стихотворстве», где в числе великих поэтов прошлого, населяющих Геликон, упомянуты «Мильтон и Шекеспир, хотя непросвещенный», а в примечаниях о последнем говорится: « . . . английский трагик и комик, в котором и очень худова и чрезвычайно хорошева очень много».[5] Мало к этой характеристике добавил писатель и журналист Ф. А. Эмин (1735—1770), который в 1769 г. в своем журнале «Адская почта», рассуждая о необходимости в драматургии особого искусства и вкуса, попутно замечал: «Шакеспир, англичанами обожаемый трагик, весьма был высокомыслен, остроумен и учен, но упрям и нехорошего вкуса» — и далее ссылался на неуместные с его точки зрения шутки в «важнейшей сцене» «Юлия Кесаря».[7]



В этом ряду находится и суждение русского драматурга и актера П. А. Плавильщикова, который в начале 1790-х гг. в статье «Театр» заявил: « . . . Чекспер вмещал в своих трагедиях такие лица и действия, которые унизили бы и самую простонародную комедию, и хотя он умел выкупать сии грубые уподления наиблагороднейшими трагическими красотами, однако ж просвещенный вкус никогда не одобрял сих толико странных перемен в явлениях. Чексперовы красоты подобны молнии, блистающей в темноте нощной».[14]

Еще в 1748 г. Сумароков, упомянувший Шекспира в «Епистоле о стихотворстве», одновременно опубликовал трагедию «Гамлет». С сюжетом одноименной шекспировской трагедии он познакомился по французскому переложению Лапласа и написал, соблюдая канонические единства времени, места и действия, свою пьесу, тема которой — борьба за престол, а движущей пружиной служит типичный для классической драматургии конфликт любви и долга: Гамлет любит Офелию, но долг требует, чтобы он убил ее отца Полония — фактического убийцу его собственного родителя. Вопреки своему прообразу, новая трагедия кончалась благополучно.



Более того, Сумароков даже оскорбился, когда его литературный противник В. К. Тредиаковский заявил, что «Гамлет» «переведен с англинския Шекеспировы».[16] «Гамлет мой, кроме монолога в окончании третьего действия и Клавдиева на колени падения, на Шекеспирову трагедию едва-едва походит», — возмущенно писал он в «Ответе на критику».[17]

В Гомере французам той эпохи не нравились его «грубости», «низости» («les bassesses») или «подлости» («подлый» в социальном смысле, как это слово понимали в XVIII веке— «подлый народ», т. е. социальные низы). Таких «низостей» много в Одиссее. Перро потешается над тем, что Навзикая, царская дочь, сама стирает платье своих трех братьев, чтоб им было в чем ходить на «танцы». Телемак, спрошенный Афиной, считает ли он себя действительно сыном Одиссея, отвечает, что никто не может знать наверное, кто ему приходится отцом. «Наши крестьяне, — замечает Перро, — чуть ли не каждый день говорят то же самое, но они говорят это со смехом, для развлечения. Возможно ли, чтобы Гомер сказал это всерьез?»; наконец, низко даже и то, что Калипсо дает Одиссею для постройки плота сверло и гвозди — слова «подлые» и немыслимые в эпопее[2].



Не меньше «низостей», по мнению «модернистов», и в Илиаде.

Андромаха, оплакивая Гектора, вспоминает, что их сыну жилось хорошо, он

...всегда у отца на коленях
Мозгом лишь агнцев питался и туком овец среброрунных.
(XXII, 500, Гнедич)

Бейль в своем знаменитом словаре (1697 г.) замечает, что, правда, это описано с натуры, но теперь такие наивности немыслимы в эпопее: это слишком по-мещански и годится разве что в комедию. Бейля смешит, что оскорбленный Ахилл, у которого отняли его пленницу, расплакался, а мать — богиня Фетида — утешает его, словно маленького (I, 350). Отвратительными находили и реализм воспоминаний Феникса о младенческих годах Ахилла:

Сколько ты раз, Ахиллес, заливал мне одежду на персях,
Брызжа из уст вино во время неловкого детства.
(IX, 490; перевод и у Гнедича здесь несколько приглажен)



Удар де ла Мотт выпустил в 1714 году, не зная по-гречески, свой стихотворный перевод Илиады, осуществив наделе указания сторонников «современных» авторов. Вместо 24 песен, Илиада сведена к 12 песням, сокращены «скучные» описания битв, опущены эпитеты, сравнения, стерт весь местный и исторический колорит, все «низости» и наивности устранены, герои у него «облагорожены»; так, грубость Агамемнона, желающего взять Хризеиду как рабыню в Аргос, заменена другой мотивировкой: Агамемнон влюблен в свою пленницу, но принужден скрывать свои чувства под мнимой суровостью, и т. д.