Провел два с лишним часа в компании старого друга - посмотрел Грацию Соррентино. Это самый сдержанный, если не сказать смиренный фильм его жизни. Кто-то скажет, что здесь нет практически ничего, за что мы его любим. Я с этим соглашусь с одной оговоркой - если понимать самое цветастое как первостепенное. Я же в его и прежней яркости, и в смягченной, почти пастельной гамме Грации вижу одно и то же - самое главное. Его храбрость.
Храбрость Соррентино - его традиционность. Я говорю не о взглядах. В том, как развязываются этические узлы Грации, мне как раз видится не то чтобы либеральный конформизм, но, скорее, риторичность. Традиционное искусство вообще риторично.
Соррентино упрямо настаивает, и отсюда его весь яд по поводу contemporary art, что искусство - это не изобретательство, а развитие. Любой видимый разрыв с вечными формами и вечными темами искусства обозначает не-искусство. Отсюда его интерес к портрету властителя. Это не только опора на 2-тысячелетнюю традицию римской/итальянской пластики. Здесь искрится, бьет током нерв средневековой теологии, когда библейское, христово «Власть имеющий» было перенесено на правителей христианской эры - тех самых «власть имущих» из демократического фельетона о бесконтрольности и вседозволенности власти.
Для Соррентино власть что-то значит. Он отказывается от толкования этого «что-то». Он оставляет это что-то комменататорам политических новостей и политическим историкам. Для него по-настоящему важно значение власти. То есть ее образ, воплощенный в конкретной фигуре и, конечно, в лице. Не случайно его Divo вошло, кажется, в оскаровский список номинантов за грим. Для него это значение, судьба власти, как для Тициана или Веласкеса постигается в глубине морщин властителя, а не в списке его деяний. Он исследует эти морщины с разных ракурсов, в разных вариациях и неподвижной камерой, как астроном звезды. Так Фрэнсис Бэкон всю вторую половину жизни бился над портретом папы Иннокентия X Веласкеса, создав дюжину поистине ужасающих его трансформаций.
Это аристократическое искусство. Подобно Веласкесу, Соррентино утверждает власть в образе, а не лакейским славословием, разночинным брюзжанием или классовой ненавистью. В Divo он связывает Андреотти с Римской Вечностью, представляя героя, тогда еще 50-летнего Сервилло, то ли священной римской корягой, то ли лешим. В Loro он вселяет в Берлускони Сервилло гений Итальянской Юности, такой же вечной и неудержимой, как барокко. Собственно, он уравнивает того, о ком на русском до сих пор говорят, фыркая, как о друге Путина, с Микеланджело, Борромини, Феллини, Казановой, ну и собой, разумеется, одновременно.
Грация - третья вариация для Тони Сервилло на ту тему судьбы власти. Это не оправдание, а реабилитация института итальянских президентов. Как считает большинство итальянцев и всех, кто смотрит на итальянскую политику - сугубо декоративной, представительской должности для старца без греха. Фильм начинается с того, что Соррентино титрами напоминает, а на самом деле информирует о правах президента Итальянской Республики (поскольку никто этого не помнит, не знает, не интересуется). Последним титром сообщается, что декоративный глава государства подписывает законы и прошения о помиловании. То есть ему вменяется Grazia.
Я не поклонник занудного красноречия Тарковского, разлетающегося сегодня на мемы. Нет кажется никаких оснований и Соррентино подозревать в каком-то очарованностью Тарковским в любом аспекте. Но недавно мне залепило экран мусорным фантиком, тот самый мемасик от Тарковского. Я прочел его.
Там было написано: «единственным назначением искусства является предуготовление человека к смерти». Кажется, Соррентино нашел этот императив Тарковского раньше меньше. Он буквально загипнотизирован темой «предуготовления к смерти». Юности не то чтобы не понять, - не почувствовать Грацию. Вообще любому современному человеку, упрямо отворачивающемуся от смерти.
Теперь перед каждым, не снятым ИРИ или ИИ фильмом, в кинотеатрах оповещают о сценах курения и распития алкоголя.
Грацию, где выразительно и с аппетитом курят, стоит маркировать 40+.
