Sobolev//Music

Спокойной и доброй ночи.

И короткая музыкальная рекомендация этим вечером: послушать группу Yo La Tengo.

Потому что вчера с утра на улице впервые почувствовал другой свет, другой ветер, другой воздух, чем прежде за всё лето. Наконец стало заканчиваться московское лето и началась ранняя московская осень. Сгусток недель, который нужно классифицировать как отдельное время года. Моё любимое в Москве.

Есть в нём романтика, которую трудно облечь в слова. Её нужно видеть и проживать. Романтика медленного умирания, которое, продолжаясь, раскрывает потайную красоту, в этом городе вроде бы вообще не предусмотренную. Москва была придумана и построена — задизайнена — для холодных времён года. Для весны и лета в ней есть разве что парки и леса, которые берегут от всей души, но поди до них в большинстве случаев ещё дойди; для многих это отдельное событие. И ранней осенью Москва становится идеальной как будто немножко случайно.

Вот с этим временем у меня и ассоциируется Yo La Tengo — группа, насколько мне известно, никогда не бывавшая ни в Москве, ни в России. Слушаю их уже два дня.

Я вообще их лютый фанат. Обожаю примерно всё, что они записали. Но Yo La Tengo — это классическая «культовая» группа, поэтому раскрыть её прелесть сложно. Фундаментально, как любой предмет культа, она либо заходит, либо не заходит. Нужно внутреннее родство, без которого сложно понять музыку, взглянув на неё сбоку. Но я попробую объяснить.

Yo La Tengo в своём классическом виде — это три человека: гитарист Айра Каплан, его жена, барабанщица Джорджия Хабли и басист Джеймс Макнью. Все трое поют.

Они таким составом с 1991 года вместе записали кучу альбомов, все прекрасные. И примерно все одинаковые — ну, плюс-минус. И о музыке Yo La Tengo можно говорить только в самых простых терминах, потому что она насквозь лишена любого намёка на претенциозность и претензию.

Звук Yo La Tengo — это счастье простоты и гитарного марева. У них есть быстрые песни и медленные, короткие и долгие, негромкие и очень громкие. Они часто состоят из трехаккордных мелодий, гитарных шумов и простых запилов, тупых грувов, тихого пения, очень бытовых сюжетов и широких барабанов, будто полярно расположенных в панораме. У них много каверов. Во время прослушивания Yo La Tengo на вас спускается ощущение, будто с вами разговаривают по душам.

Их песни бывают очень бесхитростны, местами даже слащавы, — и они трогательны, но только если вам не хочется от жизни рисков. Любые экстремальные эмоции Yo La Tengo направляют в худшем случае в апатию, а в лучшем — в здоровое принятие вещей такими, какими они есть. И это работает раз за разом. Метод, который группа выработала — отсутствие явных претензий, широта звука, ориентация в звуковом и мелодическом плане на очень простые вещи, — позволяет им делать чуть волшебными даже самые пустяковые мелодии и приторные чувства.

Прямое доказательство магии — хотя бы в том, что клонов Yo La Tengo за тридцать с лишним лет не появилось.

От музыки Yo La Tengo остаётся чувство исчезающего и прощающегося — но намекающего на возвращение. Крепкие объятия в конце встречи, которая непонятно когда повторится, но обязательно будет. В этом есть нечто очень простое, случайно добирающееся до очень сложных эмоций. Как конец лета и начало осени.

Очень хороший пример — песня «We’re an American Band», спрятанная в самый конец альбома «I Can Hear the Heart Beating As One». Называется она так же, как хит Grand Funk Railroad, да и смысл примерно тот же: мы американская группа, колесим по городам и весям. Но Grand Funk Railroad пели о своих группи, а Yo La Tengo — о том, как им на концерте в каком-то колледже не отстроили звук на концерте. На такой лирике — поэзии простоты, быта, поэзии неудач и преодолений — Yo La Tengo как раз и специализируются. Это им идёт.

Как идёт посреди глубокого вечнозакатной дымки расправлять гитарное соло. Вот это они и есть — отзвуки постоянно уходящего.

Какая-то оглушительно занятая неделя, полная беготни и мельтешения.

Я научился ценить и подобные временные отрезки. Такие странные, хаотичные состояния. Но не скрою — иногда они утомляют.

Пока буду здесь не супер-часто, но канал обязательно возобновит полноценное вещание.

А вы послушайте одну из лучших записей в истории джаза и музыки XX века. И, бесспорно, одну из самых романтичных. Сонни Роллинз, Коулмен Хоукинс, Пол Блей, Боб Креншоу и Рой Маккёрди играют «All the Things You Are».

Дорогие, нетипичное сообщение. У моего знакомого Влада Лебедева случилась беда.

Влад — выпускник ВГИКа, ученик Сергея Соловьева, эссеист и публицист газеты «Завтра», человек многих талантов. Ранее — автор иконического паблика «Настоящие слезы восьмидесятых», для которого я тысячу лет назад давал интервью. Да много кто давал, от иноагента Троицкого до Сергея Жарикова. Сотни разных людей.

И вообще Влад человек большой души. И у его мамы четвертая стадия рака, причём выяснилось это поздно. Нужны средства на паллиативное лечение и похороны. Ну или срочная работа — например, писать тексты вроде тех, что Влад пишет в «Завтра».

Я связался с Владом и подтвердил информацию.

Подробности — в канале «Информаторы Шума Цунами». Или можно связаться с Ариной Карташевой, которая сейчас ему помогает.

​​Ну и музыкальная рекомендация.

Точнее, короткая музыкальная реминисценция.

Меня проинформировали, что песня, о которой я недавно писал, фигурирует в новом кино про Человека-паука. Кино, как известно, все хотят посмотреть, но мешает колобок.

Последний раз я смотрел кино про Человека-паука лет так в семнадцать-восемнадцать, но у нас свобода вероисповедания, совести и всего такого — поэтому, конечно, надеюсь, что у всех желающих получится осуществить свои намерения. Искренне.

Я же продолжу вспоминать олдовые инди-рок-хиты — и, может быть, опять наманифестирую. Тем более вспомнился ещё один ударнейший хит другой группы, у которой тоже всего одна хорошая песня-провидение, а все остальные — не то чтобы плохие, но унылые.

Это, конечно, «The Rat» группы The Walkmen. Тут без лишних комментариев: просто не знаю, как можно слушать эту песню и не хотеть пробить лбом кирпичную стену.

Второе воскресенье августа.

Грустный пост.

Закрывается единственный достойный зоомагазин рядом с домом. Предположим, небольшой частный магазин, который приобрела одна очень редкая, очень маленькая сеть — и не поменяла в нём вообще ничего, только название. Для всех владельцев домашних животных в районе нашей станции метро он был культовым. Лучшим.

Я не знаю ни одного давнего собачника в округе, кто без надобности ходил в другой магазин. Вообще. В принципе. Таких не было.

Там знали ваших животных по имени — даже котов, которых в глаза не видели, потому что вы не выпускали их из дома.

Там, всегда давали вкусняшки вашей собаке и досконально, без напоминаний знали, когда это можно делать, какие именно и в каком режиме. Спешит ли животное, надо ли ему отламывать кусочки и совсем по чуть-чуть, вот такие мелкие вещи. Досконально.

Вы знали проблемы и привычки прекрасных женщин, работавших за кассой, а они — ваши.

От магазинчика оставалось — прошу прощения за пафос — ощущение близкой, родной, семейной истории.

Естественно, на районе теперь будут только унылые крупные сети вроде испортившегося «Бетховена» и «Четырёх лап». Где всё оптимизировано до состояния стерильности, текучка кадров нереальная. От визита в «Бетховен» или «Лапы» возникает ощущение, что вы пришли не в пространство магазина, а внутрь физического воплощения отборного нейрослопа, в котором вам ещё перманентно втюхивают какую-нибудь лишнюю фигню. Простых работников этих сетей хочется искренне пожалеть и пожелать сил.

А, ну ещё маркетплейсы остались. Это без комментариев. Я стараюсь пользоваться ими минимально. Только если совсем-совсем нужно.

До свидания, овраг, короче.

Но таковы приметы времени. Ещё несколько лет назад я не мог представить, что буду грустить от закрытия какого-то частного магазина — в целом, пофиг, — но как-то много в последнее время стало бессмысленного и пустого, фейкового, уродского, предельно функционального, с пугающей очевидностью лишённого культуры. И раньше было навалом, но в последнее время — совсем много. В те же продуктовые магазины в 80% случаев стало невозможно зайти, не испытав чувства лютого кринжа пополам с желанием пристрелиться от качества продуктов. Про нынешние цены вообще молчу, это предмет другого разговора.

Могу судить по близким друзьям и контактам из других стран, что это плюс-минус общемировая история. Нигде не хорошо, лишь где-то чуть получше. Капитал неумолим. Что тоже понятно, логично, да и было предсказуемо — да и вообще, знаете, по нынешним временам нужно быть благодарным судьбе, отдельным людям и самому себе, что жопа не изранена и в тепле, — но всё-равно грустно. Позвольте мне немножко бытовой, буржуазной, толстой грусти в воскресенье днём.

Прорываться из уныния нужно индивидуально. Нужно приспосабливаться. Ждать очередного поворота к настоящему. Или ждать времён ещё хуже. Или не ждать. Как-то — в силу способностей — пытаться конструировать это настоящее, чтобы была отдушина. Этому отчасти всегда и был посвящён мой блог.

Обидно. Послушаем музыку. Только духоподъёмную.

Позавчера внезапно издали единственную сохранившуюся запись исполнения четвёртой симфонии американца Гленна Бранки, она же — симфония «Физика». Даже сам композитор, скончавшийся в 2018-м, на протяжении многих лет считал симфонию утерянной. В природе существовало только два коротких видео-фрагмента одного из её исполнений. Но незадолго до смерти Бранки некто Уилл Прентис прислал ему кассету с записью. Теперь материал наконец отреставрировали.

Бранка — ограниченно известный персонаж, легенда ноу-вейва, основатель группы Theoretical Girls. В первую очередь память о нём живёт благодаря альбому «The Ascension» с обложкой авторства Роберто Лонго. Эта пластинка считается классикой нойз-рока, авангардной гитарной музыки, всего такого. Боуи её очень котировал. Зумеры тоже любят: «The Ascension» — часть римкора (rymcore), то есть музыки, высоко оцениваемой на облюбованном ими сайте Rate Your Music.

Вот кто Бранку не любил — так это Джон Кейдж, буквально считавший коллегу фашистом. Собственно, Бранка на один из своих альбомов даже поместил запись интервью Кейджа, где тот 18 минут разносит его в пух и прах. У Кейджа, если смотреть на устройство сочинений Бранки и при этом исходить из расхожих американских представлений о тоталитарном начале в музыке, были основания для такой критики. С ними отчасти можно согласиться.

Достаточно оценить главное композиторское наследие Бранки — 16 номерных симфоний. Как правило, они запредельно огромны во всех смыслах, брукнеровского масштаба (Бранка был известным брукнерианцем). Парады монолитных пластов звука, ищущих коллапса. И, несмотря на такую довольно простую фактуру, материал у Бранки сложный, навороченный, организованный по конкретным правилам. Кайл Гэнн для описания музыки композитора придумал слово «тотализм».

Композитор писал для разнообразных ансамблиевых составов — всегда с участием электрогитар, — и для оркестров. Одна из симфоний написана аж для 100 электрогитар. Это, конечно, не единственное подобное произведение вообще — у Риса Чэтема, учителя Бранки, есть вещи и для 100 электрогитар, и для 400, — но всё-таки.

Ну вот, наконец, появилась и запись четвёртой. Сделана она в Цюрихе в 1983 году. Бранка дирижирует, среди участников исполнения — Ли Раналдо и Тёрстон Мур.

Качество отвратительное. Слышно в основном барабаны, мокрое пятно синтезаторного гула и высокооктановый гитарный шум. Детально понять ничего нельзя. Но, если слушать громко, по голове даёт будь здоров. Что радует, поскольку именно так и должно быть. Стандартный эффект от музыки Бранки в принципе — как будто под райские голоса на вас обрушивается посланный ангелами дождь из наковален.

Да и вообще: ну что можно понять про любые симфонии Бранки по записям, пусть даже порой очень хорошим и качественным? Только очень примерные вещи. Его музыку по-хорошему нужно слушать живьём — в том числе для того, чтобы окончательно согласиться или не согласиться с Кейджем, — потому что она всё-таки во всех смыслах заточена на концертные исполнения. Она колоссальна, грандиозна, необъятна, очень театральна. Но кто сыграет её в России? Никто.

Поэтому всё-таки стоит пропеть хвалу звукозаписи — одному из величайших изобретений в истории человечества. Это, к слову, про физику.

Опадают наши рифмы — и величие степенно отступает в логарифмы. Какой закон непостижимый тебя стремит, тебя мятёт?

Ну а в качестве музыкальной рекомендации — альбом «Voyage a l'ombre» любимого французо-сефардского фрика Гедалии Тазартеса. Штука, по формальной логике максимально не подходящая к вечеру пятницы. Но, я вам скажу, нафиг любую формальную логику, шаблоны и прочие вещи, которые сковывают нас всех. Простая истина — а хорошо бы чаще вспоминать. Да и, собственно, творчество Тазартеса нам о ней сообщает. Вещь красоты августовского дневного неба после большого ливня.

Написал в The Blueprint большой текст про прекрасную тольяттинскую группу «Золотые зубы» — людей, которые не стремятся к славе, а просто работают, делают музыку и так выигрывают по жизни.

Колыбельная на ночь. Песня с тысячью настроений, тысячью значений, бездонная и не подлежащая единственной интерпретации. Знаю нескольких человек, для которых она значит многое — и при этом для каждого свои вещи и свою мудрость. Да и для меня самого в отдельные моменты жизни она была светочем идеалистической надежды, помощью в переживании травмы, радостным и нерадостным, болью и наслаждением. Вроде простая как две копейки — но если вслушаться, как же в ней всё небанально устроено. На улице дождь. До конца лета остался месяц.