Структура наносит ответный удар

Принцесса Диана

Я думаю, что самой незаслуженно забытой монографией по социологии знания является «Невидимые колледжи» Дианы Крейн. Забавно, что эта книга в одно время была так популярна за пределами США, что ее и другие близкие по духу исследования даже хотел запретить в СССР Сергей Трапезников, член ЦК, постоянно провоцировавший идеологические проработки сотрудников НИИ. Однако часть монографии все равно как-то была переведена на русский под руководством наукометра и социолога Эдуарда Мирского. Недостаточно знаю историю этих подковерных разборок вокруг Института истории естествознания и техники, так что буду рад, если вы напишете в комменты, как удался этот перевод.

Так в чем важность работы Крейн? Во-первых, она нарушила завет своего учителя Мертона не трогать знание как таковое и стала объяснять развитие математического сообщества – алгебраистов, занимавшихся теорией конечных групп, – через социальные механизмы. Хотя ее пафос был совершенно нерелятивистским, а вполне позитивистским, она все равно прогневала этим математиков, которые написали на книгу несколько негативных рецензий, хотя вряд ли поняли суть ее аргументов.

Во-вторых, в качестве полностью противоположного кейса для фундаментального математического знания она выбрала аграрных социологов как наиболее прикладных и гуманитарных людей. Справедливости ради, многие мертоновцы, околомертоновцы и, конечно, антимертоновцы в то время подступали к социологии социологического знания с разных сторон. Однако именно Крейн сделала самый большой шаг. Почти прыжок для человечества.

В-третьих, пожалуй, самое важное: именно она ввела в социологию знания сетевой анализ, разработав целую серию методологических техник, где библиографические данные дополнялись анкетированием ученых с серией вопросов об их социальных связях. Причем каждая метрика соединялась с каким-то из элементов ее теории науки, будь то распределение ролей внутри колледжа или его стадии эволюции. Это дало социологии знания blueprint, который использовался очень много с тех пор. Можно увидеть ее прямое влияние на Рэндалла Коллинза, Майкла Фаррелла, а также практически любой близкой по теме статьи в AJS или ASR сегодня.

Почему две эти картины? Потому что, на мой взгляд, первая картина Дали замечательно передает представление о социальной реальности в теоретической линии Дюркгейма–Бурдье, а вторая Магритта – Мида–Хакинга. Больше ничего не поясню. Думайте Гуглите!

Это тяжело было объяснить, но и «Оппенгеймер», и «Одиссея» неуловимо стилистически напоминали мне лучшие позднесоветские фильмы. В каком-то смысле праймовый Нолан – это последний советский режиссер. Но вот наткнулся на его интервью, и он там говорит, что, адаптируя Гомера, держал в голове «Андрея Рублева» Тарковского по сценарию Кончаловского. Лол. Паззл сложился.

Учиться философствовать заново

Весной и летом мне повезло иметь довольно много свободного времени (особенно в палате, аххаха). Благодаря этому удалось проработать (а где-то хотя бы пролистать) много классических и современных философских текстов. Быть философом выходного дня было продуктивно сразу по трем направлениям. Увы, осень для меня уже фактически наступила и надо разгребать кучу необходимой работы, а потом и учебы. Конца этому не видно. Так что здесь я поделюсь сумбурным отчетом, который, я уверен, когда-нибудь перечитаю, вспомню и двинусь дальше. Почти как Пуанкаре рекомендовал, что делать, когда проблема не решается.

Во-первых, упорной была борьба за мою голову, которую уже много лет оккупировала структуралистская социология в виде Бурдье, Эббота, Краузе и многоголовой гидры сетевых теоретиков (в социологии знания главный из них – это, пожалуй, Рэндалл Коллинз). Не то чтобы структуралисты – это плохой коллективный царь в моей голове. Но я никак не мог найти действительно мощных критиков под стать им. Ну знаете, таких критиков, чтобы обсуждали, но подчинялись. Наконец-то с Камиком, Маккензи и, главное, Яном Хакингом мне удалось найти действительно мощную конструктивистскую оппозицию им, благодаря которой структурализм перестал быть для меня догмой. Есть ли у меня какой-то синтез из структурализма и конструктивизма? Пока нет. Но я двигаюсь к этому!

Во-вторых, у меня была некоторая эрудиция в эпистемологии, но не было собственных ставок. Да и не мог я найти современных авторов, которые по-настоящему проговорили бы ясно то, что я и сам давно думал, но не мог найти точных слов (помните вот эти расплывчатые телеги про познание общества изнутри самого общества?). Мощнейшим откровением для меня стала Стэнфордская школа эпистемологии с ее программой плюралистического реализма. Такой замечательный мэтч с духом социологии знания! Пока я поверхностно разобрался в их идеях за пределами главных работ Хакинга. Во многом потому, что их общая платформа плюрализма выражается в совершенно разных стилях: Картрайт не стесняется несколько провокационно называть себя социалистической позитивисткой; Годфри-Смит заигрывает с модой на новый материализм через философию сознания осьминога; Дюпре – это такой Кассирер, только сегодня; Галисон вообще отказывается делать систематическую философию, а просто пишет интеллектуальную историю разных наук (в соавторстве с Лоррейн Дастон, но не только!). Вот на этой платформе я когда-нибудь еще оттопчусь, а потом оттолкнусь от нее к осмыслению границы социального и реального.

В-третьих, раньше у меня была и фрагментарная эрудиция в эстетике. Вообще, я очень давно понимал, что для социологии знания эстетика, конечно, не сравнится с эпистемологией по важности, но все равно где-то right at the very-very top. Но даже начитанности мне отчаянно не хватало. Моя жена давно обучила меня русскому формализму. Ну и что-то у Канта, Гегеля и Башляра об эстетике я относительно внимательно читал. За последнее время мне удалось все это свести одно с другим для начала (спасибо ИИ-чатам, которые прочитали много моих шизовых интерпретаций Шостаковича и праймовой Метлы!). Но пока я только подступил к понимаю того, что социальное активно граничит с воображаемым не меньше, чем с реальным. Тоже запомню, а продумаю потом!

Отрицающий Пуанкаре + утверждающий Магун, часть вторая

Образ возрастающего ряда чисел Пуанкаре бессознательно транслирует несколько наивную картину научного прогресса как гладкого и кумулятивного накопления истин. Артемий Магун отлично подрывает эту интуицию. Следуя тем же арифметическим аналогиям, он показывает: целые числа на числовой оси с самого начала заданы как положительные и отрицательные. Когда два отрицающих друг друга утверждения претендуют на статус истины одновременно, мы сталкиваемся с противоречием. Проблемы в науке, увы, не могут решиться простым объявлением обеих сторон противоречия истинными. Артемий прав: взаимоуничтожение противоположных смыслов ведет к стерильному нулю, к ничто, к пустоте.

Но дальше он совершает своего рода дезертирство на эпистемологическом фронте. Только почуяв кризис формальной логики, Артемий бросает свой диалектический динамит и начинает по-постмодернистски пританцовывать. Более конкретно: он нетерпеливо переключается на смешение рандомных образов вроде «суверенного акта», «внутреннего Стикса» и «срубания капусты». Короче говоря, вместо методологической программы мы получаем интеллектуализированный бриколаж из эстетик парижского экзистенциализма и московского концептуализма. Здесь я позволю себе стать «живым человеком» по Магуну и скажу этому недисциплинированному панку свое суверенное «Нет!».

Пожалуй, верное направление нужно искать не в философской теории Пуанкаре, а в его математической практике, где кризисы формальной логики его никогда не пугали. Столкнувшись с тупиком, он каждый раз изобретал совершенно новый способ рассуждения, в котором старая проблема просто переставала быть значимой с новой перспективы. Так, исследуя знаменитую Задачу трех тел, он перестал искать ее решение исключительно в виде явной механической формулы и перешел к качественному исследованию структуры динамики. Так возник один из истоков современной теории хаоса (Эндрю Эбботту – привет!).

Нужно рассуждать о познании в математических аналогиях, но сменить фокус: перейти от арифметики к аналитической геометрии. Чтобы решить проблему, нужно перестать видеть познание как узкую числовую дорожку и осознать его как систему координат. Противоречие на одной оси обычно решается выходом во второе измерение. То, что казалось смертельным столкновением в одномерном мире, в двумерных координатах становится просто вектором с новым направлением. Да, позже мы неизбежно столкнемся с противоречием и там, но уже в трехмерном пространстве противоречия двумерного окажутся лишь частными проекциями.

Я бы рассматривал серьезный познавательный акт не как простой подростковый бунт против правил, а как когнитивный подвиг, который одновременно является и сдвигом: это воображение новой метрики, способной расширить наше видение реальности. Как любит говорить коллега Жихаревич, такая метрика всегда будет «нестабильным синтезом», то есть решением лишь временным. Чтобы рассуждать о прогрессе в познании дальше, нам придется подключить еще и интуицию времени и осознать все это как единое пространство-время. Более того – как социальное пространство-время! Ведь утверждения и отрицания истин – это всегда контроверза между живыми людьми. Но это пока всего лишь моя шизотерика, так что более строго о ней – как-нибудь в другой раз.

Отрицающий Пуанкаре + утверждающий Магун, часть первая

Анри Пуанкаре и Артемий Магун, разделенные социальным пространством-временем, а значит и философскими габитусами, совершенно удивительным образом схожи в постановке своих проблем и предложении их решения. Общая проблема: как примирить в эпистемологии трансцендентальный метод Канта и диалектический метод Гегеля? Как совместить рассмотрение условий существования нашего знания с рассмотрением его постоянного изменения? Общий для них способ: сначала увидеть эту проблему как выражение фундаментальной способности нашего разума: арифметики!

Пуанкаре начинает копать туннель с неокантианских позиций. Однако он упрекает Канта в том, что тот чересчур доверяет трансцендентальным формам, категориям и формальной логике. Формы и категории важны в познании, но в истории математики они не единожды менялись из-за груза противоречий. Например, аксиомы евклидовой геометрии о пространстве ушли в прошлое. Николай Лобачевский предложил совсем другие конвенции вместо них – более универсально удобные. Формальная логика тоже важна, но она отлично работает только внутри сложившихся конвенций о формах и категориях, но не может вывести нас за их пределы. Как же быть?

Основой чистого разума для Пуанкаре является интуиция о бесконечности реальности в сравнении с нашим конечным знанием о реальности. В чем эта комплексная интуиция наиболее просто может быть выражена? В способности каждого к индукции в арифметике. Допустим, у нас есть одно утверждение о реальности. Но мы можем добавить к нему другое утверждение (1+1=2). Потом третье (1+1+1=3). Четвертое… (1+1+1+1=4) Ряд чисел бесконечен. Значит, и утверждения о реальности потенциально бесконечны! Упрощая: мы никогда не узнаем реальность как таковую, но мы можем все больше приближать структуру наших конвенций к математической структуре реальности. Все благодаря интуиции, которая объединяет наш разум и тотальность реальности.

Магун же взрывает динамитом гору навстречу Пуанкаре. По сути, он пытается передать позднего метафизического Гегеля через более аналитический язык Канта. Магун проницательно замечает, как Кант в ранних работах сам любил прямо проводить аналогии философии с арифметикой. Однако, вопреки критике Пуанкаре, сам Кант хорошо понимал, что числовая ось имеет два противоположных направления. Если у нас есть утверждение (1), у него есть арифметическая противоположность (–1). Отсюда берется и язык диалектики! Числовая ось еще со времен своего апгрейда в средневековой Индии бесконечно тянется в две стороны: не только у 1 есть –1, но и у 2 есть –2, у 3 – противоположное ему –3… Каждое из чисел отчасти определяется своей противоположностью. Кроме 0, конечно. Что есть небытие на языке арифметики.

Пришло в голову, что среди большевиков было два ныне почти забытых мыслителя, которые по стандартам своего времени были оригинальны на мировом уровне. Философия Александра Богданова, по сути, почти на десять лет опередила повестку левого фланга Венского кружка (Нейрата, Цильселя и др.), которая включала не только абстрактную эпистемологию, но и теорию социальной организации наук и технологий. Николай Бухарин был, наверное, не таким мощным экономистом, но вполне был на уровне неомарксистского круга польских теоретиков типа Гроссмана и Калецкого в своем интуитивном понимании управления хозяйством, что в чем-то предвосхитило самого Кейнса. Конечно, у Ленина было куда более новаторское понимание партийного и государственного строительства, вытекавшее из его натуры политического животного, но его познания в естествознании и экономике были ну просто тупо поверхностными и вторичными. И очень жаль, что в Богданове он видел исключительно заклятого соперника, а к Бухарину относился снисходительно и покровительственно. Это не было единственной причиной сливания их идей из канона советского обществознания. Но точно помогло.

Политика, теория и Пятая симфония

После нашего занятия о французской школе социологии знания хочется сделать к нему чисто эмоциональный поскриптум. Я глубоко разочарован тем, как сегодня в основном усвоены идеи Пьера Бурдье и Мишеля Фуко. Как в западной академии, так и в постсоветской. Их прочтение сведено к воспроизводству академической индустрии, которая просто тиражирует тексты со словами «габитус» и «паноптикум» как дежурные ритуалы. Особого замысла в этом найти сложно. Хочется только закатить глаза.

А если начинается чуть более серьезное обсуждение их социолого-теоретических взглядов, оно мгновенно редуцируется к политическому базару: were they goodies or baddies? В России вы, вероятнее, встретите тех, кто обвиняет обоих в том, что они просто леваки и смутьяны, а в США – тех, кто считает, что они продались неолиберализму. Такая реакция сигнализирует только об одном: интеллектуальной поверхностности, помноженной на претенциозность. После такого надо сделать глубокий вдох и досчитать до десяти.

Да, несомненно, для Бурдье было важно слыть в прессе популистом, который вписывался за крестьян, госслужащих, розовых воротничков и другие непривилегированные классы, чей голос систематически игнорировали официальные марксисты. Фуко, в свою очередь, тяжело представить без недвусмысленной апологии стигматизированных гомосексуалов и пациентов психиатрических лечебниц. Причем выступал он намного более радикально, чем к этому готовы мейнстримные либералы, мечтавшие просто о приватизации всех личностных проблем.

Я глубоко симпатизирую публичным повесткам обоих (хотя бурдьевистской больше, чем фуколдианской). Однако думаю, что это только один регистр из многих. Или даже лучше сказать так: регистр, который звучит только в сочетании с другими. Каждого из них необходимо воспринимать как целый оркестр, исполняющий Пятую симфонию Шостаковича в зале с хорошей акустикой, а не как уличного музыканта, который горланит «Все идет по плану» под три струны.

Для меня «Воля к знанию» и «Homo Academicus» – это бесконечные книги, которые можно перечитывать фрагментами и находить там все новые и новые отсылки: не только к политике, но к истории, экономике, физике, литературе, философии, богословии... А можно просто сесть и разобраться только в одном мотиве. Например, сосредоточиться на методе и поразиться, на каком недосягаемом ремесленном уровне это сделано. А если попробовать открыть их в оригинале… Mon Dieu! Словом, читать работы этой странной пары можно по-разному. Главное, чтоб серьезно. Вот тогда ваше социологическое воображение разыграется.

Кванты, темная материя и Гегель

Существует два автора, которые максимально четко описали связь между эпистемологией социальных наук и необходимостью заниматься социологией носителей знания. Это Ян Хэкинг и Пьер Бурдье. Интересно, что они оба вполне эксплицитно опираются на прямые аналогии между естествознанием и обществознанием. Однако каждый апеллирует к интуициям совершенно разных уровней физического описания. Давайте разберем эту разницу.

Ранний Хэкинг детально разбирает эффект наблюдателя – парадокс, когда экспериментатору с квантовым миром необходимо изучить одну из элементарных частиц. Возьмем электрон. В отличие от изучения соразмерных нам объектов каждая попытка подсветить электрон фотоном пушит его. В результате меняются и скорость электрона, и его местоположение. То есть мы не можем изучить частицы-в-себе, не изменяя их базовые параметры. Весь квантовый мир полон этими парадоксами связи между измерениями и состояниями.

В более поздних работах по истории социальных наук, Хэкинг усложняет описание эпистемологического препятствия для любого исследования людей. Давайте представим, что люди – это как бы электроны. Однако очень странные электроны, которые в какой-то момент узнают, что за ними наблюдают. Объекты становятся субъектами. Как они будут реагировать? Это совершенно непредсказуемо. Одни будут считать, что помогут психологам, если сами будут диагностировать себе модные расстройства, а на самом деле будут провоцировать эпидемии аутизма или СДВГ. Другие ради своего заработка будут использовать модели, разработанные финансовыми экономистами, но тем самым разрушать трансакции на рынке. Повторю центральный образ Хэкинга: естествознание – это пинание мяча в стену. Обществознание – игра в вышибалу, где соперники то убегают, то притворяются, то даже пытаются тебя покалечить.

Совсем иное препятствие важно для Бурдье – макрофизическое. Гравитационная линза – это ситуация, когда между астрономом и звездой расположен сверхмассивный объект. Например, черная дыра, скопление темной материи, огромная галактика и т.п. Любое такое сверхмассивное тело искривляет пространство-время, меняя траекторию света интересующей нас звезды. Некоторые звезды из-за этого едва видимы. Другую мы можем наблюдать в двух, трех, четырех разных точках на небосклоне! Но понять, что это одна и та же звезда, бывает крайне трудно. Это все настолько неотъемлемое свойство гравитации, что для астронома приходится постоянно пересчитывать модель распределения масс между собой и звездой, чтобы математически учесть всю структуру искривления пространства-времени.

Бурдье не переносит аналогию природы на общество бездумно. Если для изучения далекой звезды нам достаточно учесть влияние гравитационной линзы, то в социальных науках помехи находятся на уровне наших базовых категорий. Мировой капитализм – это как бы огромные скопления темной материи. Университетские системы – скопления галактик. Субъекты оказываются их объектами. Чекнуть, как социальные поля искривляют классификации, нечеловечески сложно. Вносить поправки в модель – еще сложнее. Mutatis mutandis, естествознание – это игра профессионала на настроенной электрогитаре. Обществознание – это игра новичка на электрогитаре, когда в соседней комнате поставили создающий фон трансформатор. Но ученику этого никто не сказал.

Вместо эпилога: один из самых принципиальных споров между мной и товарищем Сюткиным почти весь последний год заключался в том, насколько гегелевская диалектика является полезным приемом социального познания (к чему склоняюсь я), а насколько – неотъемлемой частью устройства Вселенной на всех уровнях (к чему склоняется Антон). Гегельянизированное кантианство против гегельянизированного шеллингианства. Кто же из нас прав? Да Абсолют его знает!

Республика интуиции

Кто первым придет к вам в голову среди главных французских мыслителей, пытавшихся понять, как развивается научное знание? Мишель Фуко или Бруно Латур? Пьер Бурдье или Мишель Каллон? Если сильно поднапрячься, то, возможно, вы вспомните Кангилема, а может, даже Элен Мецжер. Однако мало кто вспомнит одного человека, который сотворил весь этот дискурс. Это многостаночный математик и страстный сторонник Третьей республики – Анри Пуанкаре.

Достигнув своего прайма в конце XIX века, Пуанкаре столкнулся с целой серией научных революций. Демонстрируя умение творчески работать с самыми разными новыми направлениями, он заложил основы топологии, теории хаоса и специальной теории относительности. Число новых математических объектов и правил работы с ними все росло, а старые аксиомы переставали действовать. Но как можно было осмыслить эту новизну и множественность? Что можно было противопоставить наивным позитивистам, принимавшими за образец науки классическую механику, которая разваливалась на глазах? И звезде публичной философии Бергсону, предлагавшему не изучать природу, а слиться с потоком ее жизни? Пуанкаре решил не примыкать ни к одной из существовавших философских школ, а создать собственную.

Ответом для него стала комбинация математического культурного капитала с интерпретацией наследия немецкого идеализма (Канта, Гете, Гегеля), с которым его познакомил его зять Эмиль Бутру. Пуанкаре ввел идею конвенции – набора базовых аксиом, позволяющих изучать мир эмпирически. Однако аксиомы – достояние не отдельных индивидов, а всего коллектива ученых, и их пересматривают так же, как национальное собрание может пересмотреть законы государства. Инструментом поиска новых аксиом была интуиция, особенно ощущение бесконечности количества чисел. Цель смены аксиом – прогрессивная гармонизация отношений между элементами знания.

Эпистемология Пуанкаре сегодня может выглядеть неоригинально, но в начале XX века оно стало настоящей интеллектуальной бомбой во Франции. Историки науки стали философствовать, а философы науки полезли в архивы. Первый директор Центра истории науки в Сорбонне и специалист по древнегреческому натурализму Абель Рей стал доказывать Пуанкаре, что научные законы издавна основывались на проверке опытом. Термодинамик и поклонник средневековой схоластики Пьер Дюэм, преподававший в Бордо, был согласен с идеей конвенций, но показывал, что научные теории развивались больше через преемственность аж с творений монахов.

В итоге конвенционализм Пуанкаре стал языком, на котором к 1930-м годам стали так или иначе думать чуть ли не все франкоязычные исследователи науки. Чувство бесконечности как основа научного метода, историзация периодической смены консенсуса, научное сообщество как коллективный субъект, метафоры и аналогии с принятием политических законов... Гастон Башляр и Александр Койре унаследовали эти познавательные приемы еще в студенческие годы, а впоследствии, став профессорами, превратили их в международный бренд – историческую эпистемологию. Но, как говорят в Париже, mais ca, c’est une autre histoire.

Хорошо темперированный социологизм

Погрузившись в разбор научных войн 1990-х гг., я пришел к выводу, что важно четко артикулировать миссию социологии знания. Она может объяснять через конфигурации социальных отношений байесы (которые часто оказываются не просто багами, но и фичами) носителей знания и помогать их преодолевать. Но она не может исчерпывающе объяснить структуру самого знания. Реальность служит стенкой, в которую носители знания постоянно пинают свой мяч. Он может отскочить в самые разные стороны, и траекторию этого отскока социологизм учесть не может, да и не должен.

Да, социальная реальность ограничивает общественные науки слабее, чем материальная реальность ограничивает естественные. Но все-таки тоже ограничивает. Поэтому здесь лучше говорить не о пинании мяча в бетонную стену, а о попытке попасть мячом в человека, который постоянно от него уворачивается. Социальное познание всегда отчасти парасоциально!

Однако мне пришла в голову и другая шальная философская мысль, навеянная поздним Башляром. Социологизм может объяснить конфигурации социальных отношений, которые создают возможность появления новых приемов, новых эвристик, новых стилей мышления. Но он тоже не может исчерпывающе объяснить их источник. Большой вклад в нее вносит активное воображение социальных агентов. Они способны представить то, чего нет ни в материальной, ни в социальной реальности, а затем воспользоваться сложившейся конъюнктурой и реализовать это.

Получается такая триада: реальное – социальное – воображаемое. Для меня социальное все равно остается самым важным, потому что именно оно закрепляет коллективные практики отношения к реальному и воображаемому. Именно на его уровне решается, какие приемы будут переданы новым поколениям носителей знания, а какие отправятся на свалку истории. Словом, хорошо темперированный социологизм не должен заглушать реальное и воображаемое. Но именно социальное задает строй их совместного звучания. Именно здесь пролегают границы объяснения и обобщения.

Друзья, хочу заочно сказать спасибо всем, кто анонимно или полуанонимно задонатил мне на лечение, но кого я не смог опознать по вашим переводам и лично поблагодарить! Ваши донаты уже помогают мне восстанавливать здоровье и возвращаться к академической работе. Дата операции пока не назначена, но в ближайшее время я смогу закупиться антиагрегантами против новых тромбов и транками против повторяющихся панических атак. Vive la vie!

Ранний Ян Хэкинг ожесточенно критиковал релятивизм, отстаивая реализм природы вне наблюдателя. Однако со временем Фуко сломал его и Хэкинг признал, что реализм невозможно отстоять без изучения того, как в истории и обществе формируются стили мышления ученых. Дональд Маккензи же начинал с марксиствующей позиции: истины определяются интересами классов. Но потом принял идею, что социология знания может только «очеловечивать» науку, но не разоблачать ее. В 2000-х гг. оба сошлись на идее уникальности социальных наук, где субъекты непредсказуемо меняют объекты. Для первого это описывалось эффектом петли (на примере психологии), для второго – контрперформативностью (на примере экономики). Вот такой хорошо темперированный социологизм – пожалуй, самое важное, что SSSH может вынести из научных войн вокруг STS.

Аутистика и шизотерика

Наш стрим получился очень ненапряжным, душевным и, я бы сказал… терапевтическим даже. Для меня – и в физическом, и в ментальном смысле. Могу работать с документами! Рукопожатие крепкое! Наряду с кучей тем, которые удалось обсудить, мы по ходу дела решили избавиться от устаревшего деления философии на «аналитическую» и «континентальную» и придумать какие-то альтернативные типологии.

Давайте так: разделим современную философию на два полярных стиля мышления: аутистику (неол., от «аутизм» + «схоластика») и шизотерика (неол., от «шизофрения» + «эзотерика»). Сразу отметим, что это характеристика языковых игр. Носителями аутистики как стиля могут быть люди с шизофренией или биполярным расстройством, носителями шизотерики – люди с синдромом Аспергера. Более того, носители обоих стилей в своей массе – совершенно нормальные люди. Т.е. связь между когнитивным устройством мозга и склонностью к определенному философскому габитусу, пожалуй, какая-то есть, но она не детерминирована жестко.

Аутистика – это стиль, который пытается максимально формализировать язык: определить все термины, свести синтаксис к алгоритму и т.п. Однако аутистика доведенная до конца может потенциально скатиться к зацикленности на одних и тех же логических микропроблемах и откладывать чуть ли не все по-настоящему значимые вопросы, касающиеся эстетики, политики и этики. Либо решать их в совершенно наивном и прямолинейном духе.

Шизотерика, наоборот, использует язык максимально суггестивно, пытаясь подключать все больше метафор и метонимий, гипербол и литот, а также других риторических фигур. Опять-таки, художественная фантазия, политический утопизм, немножко spirituality нужны для здорового стиля философствования. Однако в какой-то момент это может стать совершенно неконсистентным бредом, который просто выбрасывает любую логику и любые hard facts.

Социология знания, обращенная к философам, должна быть своеобразной социотерапией. Необходимо чекать у стилей мышления и безжизненную аутистику, и экзальтированную шизотерику. Проблема в том, что разговаривать с двумя типами пациентов нужно по-разному. Аутистиков нужно переиграть в аргументацию и контраргументацию. Хорошие примеры топовых игроков в эту языковую игру – это работы Яна Хэкинга и Мартина Куша.

Шизотериков же нужно переиграть в придумывании более утонченных образов, которые вырвут их из мифологизирующей риторики. Но кого можно назвать примером антишизотерики? Хорошим волнорезом на берегу острова против захлестывающих цунами? С этим сложнее. Пьера Бурдье, пожалуй. Из современных авторов – только Монику Краузе.

Дополняю: если есть какая-то школа, которая помогла мне сформулировать два аргумента о различиях между науками о природе и науками о человеке, – это Стэнфордская школа, которую еще называют Стэнфордской мафией. Обзор ее участников и их основных идей о конфликтах между методами и исторических сдвигах есть здесь. Главным образом, нужно упомянуть Питера Галисона, автора концепции «зоны обмена» между дисциплинами; Нэнси Картрайт, которая реабилитировала философию Отто Нейрата; ну и Яна Хэкинга, который сформулировал проблему петель в науках о человеке.

После подозрения

Ранее у меня уже сложилось два основных аргумента против наивно-позитивистского уравнивания общественнонаучного и естественнонаучного познания, которое чаще встречается в аналитической традиции философии. Если очень упростить, то количественный контраргумент заключается в том, что люди намного сложнее природных феноменов, а значит, у любой теоретической или методологической перспективы всегда будут слепые пятна. Качественный же аргумент состоит в том, что люди объясняются другими людьми, а значит, между субъектами и объектами потенциально возникает множество странных петель по Хофштадтеру.

Другой фронт – это полемика с континентальной традицией в современной философии. Хотя позиций внутри нее довольно много, ее мейнстрим обычно движется в направлении, прямо противоположном аналитической традиции. Научный рационализм объявляется заклятым врагом. Мол, любое рациональное объяснение и обобщение людей приводит к репрессиям. Следовательно, нужно поставить все фишки на темную триаду: художественную критику, политический активизм, а в финале – вообще на богословие. Фуко, которого я очень люблю и уважаю, – пример философа, который ходит по тонкому льду. Поклонники Шмитта, Агамбена, Милбанка уже открыто серфят на темных вайбах, которые якобы освобождают дух.

Один из возможных способов полемики – объективация философов в духе Пьера Бурдье или Мишель Ламонт. Ход здесь симметричен: если континентальные философы любят сводить научный рационализм к той или иной форме репрессивной власти, то можно заметить, что философские факультеты, интеллектуальные издательства, интернет-медиа и прочее – это такая же инфраструктура со своими капиталами. Никакой полной свободы у агентов философского поля нет. Они тоже подчиняются правилам игры, которые либо хотят скрыть, либо сами не вполне понимают.

Однако мне кажется, что этого недостаточно. Такой обмен уколами между обществоведами и философами приводит лишь к патовой ситуации взаимных обвинений. Потом обвинения превращаются в непроговоренные обиды. Затем – во взаимное игнорирование. Как сказал коллега Иншаков, для уважительной дискуссии нужен взаимный добрый дух. Возможно, обсуждение критического проекта Фуко – одна из тем, способных объединить социологов знания и тех континентальных философов, которые все-таки не готовы полностью выбрасывать науку о человеке.

Интеллектуальная карта SSSH

Мне было очень скучно сидеть в палате без дела, поэтому я решил сделать визуализацию поля SSSH (Studies of Social Sciences and Humanities), используя самые доступные для меня данные – рецензии исследователей на монографии своих коллег. Невропотолог только воодушевил меня этим заняться, чтобы потренировать память и письмо. После удаления некоторого количества шумных и нерелевантных записей в базу вошло чуть более 300 рецензий с 1969 года по настоящее время.

На первой картинке внизу – рецензенты. Чем больше рецензий написал человек, тем больше размер его узла. Авторы, написавшие более 7 рецензий, обозначены своими именами. На второй картинке – рецензируемые авторы. Снова: чем больше рецензий было написано на их книги, тем больше размер узла. Здесь также подписаны только те, на кого было написано более 7 рецензий. Наконец, последнее, что нужно знать для понимания графика: желтым цветом отмечены социологи знания, синим – историки социальных наук. В оригинале были еще и философы, но на основании кластеризации они почти полностью пристраиваются к сетям социологов.

Самым интересным для меня оказалось то, что все три субдисциплины довольно сильно связаны друг с другом через рецензии. Хотя я ожидал, что социологи будут читать преимущественно представителей своих школ, а историки и эпистемологи социальных наук будут существовать вообще где-то в другой интеллектуальной вселенной, оказалось, что границы гораздо более проницаемы. Особенно интересно, что Рэндалл Коллинз, Стив Фуллер и Филип Мировски лидируют сразу в двух топах: они одновременно получили больше всего рецензий на свои книги и сами написали большое количество рецензий.

(Конечно, не все исследователи любят писать монографии, предпочитая публиковать результаты исследований порционно в виде отдельных статей. Еще менее обязательным академическим императивом является производство рецензий на чужие книги. Очень часто редакторам журналов приходится специально просить авторов об этом. Будем иметь эти ограничения в виду, но не остановимся на этом.)