Просвещение или смерть


Kanal geosi va tili: Rossiya, Ruscha
Toifa: Bloglar


мне не передать, что в моей черепной коробке телепередач

Bog‘liq kanallar

Kanal geosi va tili
Rossiya, Ruscha
Toifa
Bloglar
Statistika
Postlar filtri


Сказать, что альтрайт-движение просто безграмотно использует генетику, вряд ли можно. Скорее, «научная основа» нещадно интерпретируется, чтобы поддерживать дискурс вокруг рас и дискриминационные расистские практики. Усугубляет ситуацию то, что компании, продающие услугу генетических тестов, преследуют свои интересы (о, максимизация прибыли), и продать историю о том, что «вы получите не очень точную историю семьи», намного сложнее, чем историю о том, что «сейчас вы узнаете все о вашей идентичности». Особенно с учетом того, что термины «раса» и «этничность» в принципе не безобидны а экономической и политической плоскости. Все это отсылает к Латуру и его «Нового времени не было».

Закончить мне бы хотелось примерно так же, как я заканчивала свой диссер: давайте не будем боготворить науку, не будем забывать о том, что наука не существует автономно от общества, а еще не будем забывать, что слова могут порождать порядок действий, поэтому интерпретация науки в проблемных областях, сопряженных с политикой, –– это именно интерпретация, с вшитой в нее стратегией, а не объективное отражение некой действительности. Всегда полезно задавать себе вопрос, чью стратегию ты реализуешь.

P.S. Ссылочки, в которых то, о чем я написала, сказано лучше и точнее:

The Science and Business of Genetic Ancestry Testing

Will the Alt-Right Promote a New Kind of Racist Genetics?

Implications of biogeography of human populations for ‘race’ and medicine

Patterns of Human Diversity, within and among Continents, Inferred from Biallelic DNA Polymorphisms

Letters: ‘A Troublesome Inheritance’

Race in a Genetic World

Why People Keep Misunderstanding the 'Connection' Between Race and IQ


Как можно понять, регулярность –– это не мой конек в последнее время, но спасибо тем, кто все еще что-то здесь читает.

Когда я училась на философском, у нас был спецкурс, в ходе которого мы разбирали, что научное знание всегда ценностно нагружено и об этой связи хорошо бы не забывать. Особенно изощрены эти хитросплетения и связи в сложных вопросах, вокруг которых разворачиваются серьезные дебаты.
Я обязательно вернусь к banlieue и гетто, а сейчас хочу написать об одной более общей вещи, которая с ними связана.

Долгое время понятие расы жестко связывалось с биологией и генетикой. И сегодня мы ушли не очень далеко. Многие могли слышать про всякие генетические тесты вроде генотека –– из генетического материала в пробирке узнаешь про то, что ты на 23% African, а на 77% European, чем переболеешь с высокой вероятностью, а чем –– с низкой. Эти тесты –– это такая сортировочная шляпа из Хогвартса, которая за 99 долларов отнесет вас к одной из пяти рас, у каждой из которых есть строгие отличительные признаки.

Но вообще-то, кажется, что все работает не совсем так –– и тут я прошу извинить меня за возможные огрехи краткого изложения. Конструкция, в которой есть пять рас, более-менее описывает то, как население распределено по континентам, зато между расами (а не континентами) границы намного более расплывчаты, чем это может показаться из таких тестов. Иными словами, кажется, пока еще нет доказательств того, что у той или иной расы есть какой-то специфический, свойственный только ей и выделяющий ее набор аллелей. У двух человек, относящихся к европеоидной расе, может быть меньше общих аллелей, чем у двух людей разных рас. Это не значит, что генетика бессмысленна, но означает, скорее, что её нельзя использовать как аргумент в пользу какой-либо из вариаций «биологического» определения расы. Гены могут указывать на географическое происхождение наших предков, но вообще-то вряд ли могут послужить надежным основанием для отграничения одной расы от другой.

Тут, безусловно, может возникнуть справедливый вопрос: но ведь внешний вид, цвет кожи, рост и другие видимые физические параметры, с которыми связывали расы, зависят от генов, как же их развести? Во-первых, эти внешние различия задаются очень небольшим количеством генов, а во-вторых, их проявление зависит еще и от влияния внешних факторов. Это не разрывает окончательно связь с генетикой, но по крайней мере (как кажется) указывает, на то, что понятие расы все же намного больше, чем хочется признавать некоторым, связано с отношением одной группы к инаковости другой группы. И уж тем более пока еще вроде бы нет убедительных подтверждений тому, что между расами есть значимые различия интеллектуальных качеств (кстати, в генетике сейчас значительно чаще используют как раз термин «происхождение» (ancestry) вместо «расы»).

Получается, что генетика вроде бы должна помогать развенчивать расовые предрассудки, но почему-то получается с точностью до наоборот. Тесты вроде 23andMe и ему подобных начинают активно использоваться, чтобы, например, доказать чистоту происхождения (намного лучше меня об этом написали вот тут), которая в свою очередь как будто бы влияет на любые другие характеристики (например, интеллект –– наиболее часто упоминаемая из таких). Но вообще-то отсутствие неандертальской ДНК, которое альтрайты используют как аргумент в пользу «нечистоты» африканцев, не позволяет сделать следующий шаг (который альтрайты делают) к тому, чтобы заключить о низком интеллекте. Связь доли неандертальской ДНК с интеллектом не установлена, да и более того –– эту долю полгода назад все же нашли).


Неудивительно, что политика Османа напрямую ассоциировалась с очищением Парижа от banlieues noires. Таким образом, banlieues noires –– это первый тип репрезентации banlieue. За ним последовал второй тип –– banlieues rouges. Окраины «краснеют», когда там побеждают коммунисты. Это время становится удивительным для окраин: из территорий несчастья и болезни они превращаются в привилегированные территории солидарности. Это уже не обезличенное пространство, но лицо парижского пролетариата и место рождения новой культуры (отсюда такой интерес к окраинам в кинематографе 1930-х).

В конце 1950-х окраины репрезентируются уже как территории более сложного конфликта: теперь они не только противопоставлены пространствам буржуазии, но и сами характеризуются напряжением между поколениями; blousons noir –– это «опасная молодежь», которая бунтует и плохо контролируется. Уже в этот момент потихоньку начинают возвращаться элементы из репрезентаций banlieues noir. И только к шестидесятым годам banlieue становятся похожими на то, с чем они ассоциируются сейчас, –– в первую очередь за счет массового строительства grands ensembles.

Так вот, третья трансформация приводит нас к термину banlieue roses –– этакой химере первого и второго типов репрезентаций. Сегодняшние banlieue –– это, с одной стороны, «опасные» территории, которые необходимо «вылечить», с другой –– места «витальности», «культуры», «особого вайба», за которым в banlieue тянутся из других районов Парижа. Проблема, правда, в том, что термин в этом случае начинает немного отрываться от сообществ, а пространство начинает заслонять от нас этнические проблемы, которые за этим скрываются. Теперь banlieue –– это как будто бы про бетон, рэп, граффити и креативность. Почему так происходит? Коротко: потому что термин banlieue прочно встроен в политический дискурс. А длинно я напишу об этом в целой серии постов.

А пока короткая и капитанская мораль такова: используя дихотомию «центр/окраина» (как и любую другую дихотомию), следует помнить о том, что все гораздо сложнее.

#пространство_неравенства


Когда мы говорим о неравенстве в городах, мы часто затрагиваем проблему центра и периферии. Центр может маркироваться как плохой или, напротив, хороший, а окраины –– размечаться как «спальники» или же, как в Америке, в определенный период становиться территорией проживания белого обеспеченного населения. Вариаций на тему «центр-периферия» может быть очень много, особенно если мы отойдем от моноцентричной модели и перейдем к полицентричной, но сегодня речь пойдет о конкретном городе, имя которому Париж.

Париж –– это весьма иллюстративный пример того, как неравенство в городе может задаваться не только дихотомией «центр/окраины», но и дихотомией «Запад/Восток» (запад –– это консервативная часть Парижа, восток –– либеральная). Забегая вперед, стоит сказать, что эти дихотомии символически неравнозначны внутри дискурса.

Очень долгое время деление города на «Запад/Восток» работало на укрепление различений «левое/правое», «рабочий класс/буржуазия» внутри столицы –– подтверждения тому легко найти в топонимике, памятниках и других символических маркерах. Например, основные символы революционных событий –– Бастилия и Пантеон –– расположены как раз в восточной части города, а Триумфальная арка и Дом инвалидов, отсылающие к монархии и милитаризму, –– в западной. Центр, к слову, какое-то время не был политически окрашен вовсе.

Политическое разделение внутри города означало и социальное разделение: в «Отверженных» Гюго отлично прослеживается, как северо-западные кварталы оказывались центром новой материальной культуры, культуры роскоши и потребления; в этой части города жили богатые роялисты –– и там же вырос Мариус, один из персонажей «Отверженных». Латинский квартал в юго-восточной части Парижа, напротив, был средоточием университетов, художников и более бедных слоев населения (и туда же переселится Мариус, когда примкнет к революционному движению).

Если дихотомия «Запад/Восток», кажется, почти никуда не уходила из дискурса о пространстве Парижа, то вот дихотомия «центр/окраины» (или, быть может, лучше сказать об акцентах внутри этой дихотомии) как раз претерпела довольно большие изменения, о которых и пойдет речь.

Во многих текстах о пространственном неравенстве в Париже довольно сильная связь задается между проблемой «центр/окраины» и проблемой сегрегированных banlieue. В текущей повестке окраины –– это очень этническая история, и из многих текстов кажется, что маркирование окраин как опасных, больных, проблемных (внутри французского дискурса, кстати, для этого изобрели ужасное, на мой взгляд, выражение –– «чувствительные зоны» [les zones urbaine sensibles]) –– это тенденция ХХ века, а вот до ХХ века роль играло только деление на Запад и Восток.

Однако это не так. На деле термин banlieue вообще-то не возникает вместе со строительством массового жилья на окраинах Парижа в послевоенные годы, –– и это, конечно, был сюрприз и подарок для моей диссертации. Значительная часть репрезентаций XIX века уже демонизирует окраины –– история в целом ожидаемая для города, окраины которого разрастаются за счет стремительной индустриализации, что не может не ужасать городскую элиту. Один из примечательных текстов этого времени создан Луи Шевалье и хорошо иллюстрирует стигматизацию и инаковость окраин. Banlieue –– это территории инфекций, аморальности, политической нестабильности; это место, которое принадлежит «опасным классам».

Заметка по ходу движения: многие тексты, описывающие окраины того времени, очевидным образом опираются на язык медицины (Eugène Buret, например) и оперируют терминами «болезнь», «отклонение», «загрязнение» и так далее. Этот язык ляжет в основу языка обсуждения городских проблем вообще; и этот же язык сохраняет свое значение в дискурсе о пространственной сегрегации сегодня (но подробно об этом сейчас говорить не буду).

#пространство_неравенства


Прошлый год я занималась диссертацией, которая была ожидаемо посвящена концептуализации гетто. Значительная часть моего текста касалась banlieue во Франции и дискурса вокруг них.

Теперь возвращаюсь с мыслями о том, о чем писала и читала (и продолжаю читать) в на эту тему. С завидной регулярностью постить не обещаю но все то, что попадет в канал, теперь будет идти вместе с тегом #пространство_неравенства (лучше я ничего не придумала, а если придумаете вы, то обязательно стукните мне в личку).


Прочитала в книге об Андрее Зализняке очень занятную историю о библиотеках. В беседе с Успенским Зализняк описывал, как он в «Мериле праведном», которое он из любопытства вытащил полистать перед уходом, отыскал использование закрытого «о» на два столетия раньше, чем считалось официально. Фрагмент о библиотеках, который мне запал в голову, привожу ниже:

«Я сидел, занимался своими рукописями (обычно у меня было уже довольно большое число прочитанных за день рукописей XVI века), устал к концу дня –– и как-то жалко было просто все сдать и уходить –– еще решил сделать вещь, которая сейчас стала невозможной благодаря усовершенствованиям библиотечного дела. Открытия бы не произошло, если бы все это было сейчас. Тогда еще отдел рукописей Ленинской библиотеки был устроен таким образом, что по всем стенам стояли открытые стеллажи изданий. Огромное количество. Сейчас уже в открытом доступе ничего нельзя взять, нужно выписать, не понимая того, что процедура с выписыванием означает, что ты должен заранее знать, где будет открытие! Или же ты должен заказать 5 тысяч названий, каждое из них записать: место выхода, автор, название, шифр… А тогда можно было, это не было преступлением, человек мог, вставая из-за стола и гуляя вдоль стен, мог вынуть –– ну, с вежливым обязательством поставить на место, или не уносить, а на месте посмотреть».




Я вот пишу о гетто, но, если быть честной, расовая дискриминация — это очень сложный вопрос, потому что отношение к расе в викторианском Лондоне и Лондоне нынешнем очень отличаются друг от друга.

Например, в викторианском Лондоне раса играет большую роль за пределами Великобритании: великий и могучий белый — это колонизатор других территорий, и хотя Лондон к тому времени уже превращался в плавильный котел, раса применительно к городскому если и использовалась, то больше как маркер страны происхождения. Куда большую роль играл класс (хотя вот ирландцам с этим повезло не очень сильно).

И вот забавно, что в начале ХХ века в Лондоне происходит "расовый" скандал: одного обеспеченного и достопочтенного афроамериканца, прибывшего в Лондон, отказались подобающим образом обслуживать в ресторане. Газеты и общественность разделились на два лагеря: одни утверждали, что такое отношение к чернокожему "воспитанному и образованному" человеку недопустимо, другие уже использовали N-word в заголовках (и не только). Ирония судьбы заключалась в том, что этим чернокожим джентльменом был Дюбуа — тот самый, который посвятил очень много времени изучению дискриминации афроамериканцев и был уверен в том, что Лондон — рай толерантности.


коротко о страданиях с диссером




FEM TALKS dan repost
В преддверии завтрашнего мероприятия «Женщина и город: феминистский взгляд» мы хотели бы поделиться с вами первым выпуском подкаста FEMTALKS, посвященным феминистской урбанистике.

В выпуске мы обсуждаем:
- Почему городское пространство враждебно женщинам, а зачастую и опасно для них
- Проблему отсутствия репрезентации женщины в городе
- Пути решения вышеупомянутых проблем, примеры попыток учета женского опыта в городском планировании
- Как классовые, расовые и гендерные проблемы пересекаются между собой, и почему важно учитывать каждую из них в планировании городского пространства и теории города
- Концепт «фланирования» как маркер недоступности для женщин всех возможностей города
- Оппозицию приватного и политического как основу для понимания городского устройства
- Субурбанизацию как средство вытеснения женщины из города и сферы публичного

и многое другое.

Ссылки на затронутые в обсуждении материалы/ресурсы:

Женская Историческая Ночь
Летняя школа «Феминизм и город»
Статья Линды МакДауэлл о субурбанизации и связи труда и городского пространства
Статья Ким Ингланд
Статья Насти о фланировании
Статья Ланы о мобильности
Марши "Вернем себе ночь" (Take Back The Night)
Статья Долорес Хейден «Как бы выглядел несексистский город?»
Статья об архитекторке и дизайнерке Эйлин Грей
«Город и ненависть»: Жан Бодрийяр об урбанизме и культуре озлобления
Женщины в архитектуре: статистика
Статья о жертвах Джека Потрошителя
подкаст FEM TALKS#1 "Город и женщина" [репрезентация/раса и класс/фланерство/архитектура]
В выпуске мы обсуждаем: * Почему городское пространство враждебно женщинам, а зачастую и опасно для них; * Проблему отсутствия репрезентации женщины в городе; * Пути решения вышеупомянутых проблем,


Не могу не репостнуть, как вы понимаете


Вечная весна в одиночной камерееее


Есть такой сборник — ‘Fiore di virtù’, датируемый примерно XIV веком и содержащий в себе различные моральные наставления в формате историй.

Одна из историй связана с Александром Македонским. Мол, последняя его просьба, обращенная к матери, — это просьба организовать пиршество, пригласив на него лишь тех, кто никогда в жизни не испытывал душевного страдания. Ожидаемо на пиршество никто не пришел и мать Македонского сидела в одиночестве, оказавшись вынужденной принять тот факт, что она, переживая смерть сына, на деле в том же положении, что и все остальные.


‘My sorrow has got the better of me. Look away from me that I might take a little comfort. Though I speak, my grief will not be assuaged’ — такая вот цитата из проповеди одного из наиболее выдающихся раввинов венецианского гетто Леона Модены


Маленький спойлер о проблеме этого года: ‘such high concentraion is low by the standards of African American level’ (или о том, как Европа внезапно сделала афро-американские гетто мерилом, чтобы понять есть ли гетто в Европе).

Занятный плот-твист, конечно, если вспомнить, что фокус на афро-американских гетто появился после того, как в СМИ их сравнили с нацистскими гетто в Европе.


Пространственная сегрегация, а в особенности гетто — это такая область ‘index wars’, где уже несколько десятилетий идут дебаты о том, какой из индексов дает надежное основание полагать, что у нас вот здесь точно гетто, а там — что-то другое, например, этнический квартал.

Есть, допустим, Cowgill index: он подразумевает, что исследователь замеряет отношение численности группы, проживающей компактно в каком-либо районе, к общей численности этой группы в городе. Не очень понятно, почему это должно работать, если помимо этноса/расы роль может играть еще и класс (но это уже совсем другая история, а я в Ленинке и сажусь писать синопсис).

Не люблю индексы, люблю качественные методы.


Каррент муд: Артюр Рембо


Слушаю скрип реагента под ногами и чувствую приближение диссертации. С ужасом поняла, что в немецком языке не было четкого разграничения понятий ‘slum’ и ‘ghetto’, поэтому теперь думаю, как разбираться внутри старых текстов, о чем шла речь



20 ta oxirgi post ko‘rsatilgan.

36

obunachilar
Kanal statistikasi