Прп. Каллист Ангеликуд
«Исихастское утешение», Слово 28 (Vat. gr. 736, f. 410v-411v)
«И назвал Бог свет днем, а тьму назвал ночью» (Быт. 1:5)
«Назвал» — вместо «наименовал» и «сказал»: повсюду Слово Божие в божественных созданиях, что бы ни сказал Бог, тотчас же становится делом (ἔργον), ибо Он творит превышеестественно воипостасным Словом. Оттого Он захотел, чтобы так были свет и тьма, как он назвал [их], и по-другому [им быть] никак не возможно. Ведь «всё, что восхотел Господь, сотворил — на небе и на земле, в морях и во всех безднах» (Пс. 134:6), как ты слышал. Поэтому сей свет изобильно успокаивает человека и подвигает радостно [творить] дела подобающие и желанные. А тьма, опять-таки, к себе самому приводя чувство свойственным ей невидением (ἀβλεψίας), пронзает, вероятно, поистине подвигая к размышлениям (διαλογισμούς) и к осмотрительным решениям относительно того, что следует делать. И так истинно свет становится днем, а тьма — ночью. Если же ты захочешь рассмотреть и то, на что это указует, и то, чего образы (τύποι) и отображения (παραδείγματα) настоящее, то увидишь ясно, что свет ведения настолько успокаивает душу, идет ли речь о ее созерцательной [силе] или же о страстной, что и сказать невозможно. Ведь всё дикое и дерзкое, или гневное, или раздражительное он весьма быстро изгоняет из души и претворяет ее к божественному желанию, и непоколебимой силе волеизъявления, и кротости с истинной милостью, а вследствие этого — и истинной любви. А умную [силу души] он всю делает озаренной светом, и простой, и боговидной, и, коротко сказать, живым образом (εἰκόνα) Божиим и истинным подобием божественной первообразности (ἀρχετυπίας), так что от одного только взгляда на просвещенного разуется видящий [его]. Ведь этот счастливец такое имеет кроткое спокойствие (ἡμερότητα), что и нищету во Христе считает радостью, и смерть за Христа — веселием, и наилютейшие и тягчайшие [скорби] ради добра и добродетели — временем приобретения и славы. Еще здесь он становится вместилищем, всегда взирая на Христа, и, озаряясь Его светом, имеет рассуждение (λογιζόμενον) тихим, как бы сказать, и во всем, как и следует, спокойным, будучи сыном света и дня. И так к Тому, от Которого все чувственное и умопостигаемое, сколько есть сил, созерцательно устремляясь ввысь и сочетаясь [с Ним], входя во тьму неведения, как уже сказано, уязвляется недостижимостью ведения и изумляется, возбуждаемый, конечно же, уязвлением неведения относительно божественной сущности, поистине, умножая себе боль умножением ведения {имеются в виду слова из книги Екклесиаста: «и кто умножает знание, тот умножает (себе) и страдание [букв. боль]» — Еккл. 1:18}, возводящего его к Немыслимому, и от мудрования (σοφισμῷ) мудрость скорее естественным образом удаляется от него. Отчего и по праву, приходя в изумление, созерцатель воспевает бывшее так, что даже не вообразить. Отсюда и оттуда он весьма ясно изменяется к лучшему, — не только от божественной глубины сокровенности и невидения, сущего в сверхсущественном Боге, но и от того, благодаря чему он становится [причастным] свету ведения, и по преимуществу от столь великого достояния, я говорю о покое (праздности, отдохновении: σχολῆς) в Боге, и чистоте ума, и богословскому знанию (ἐπιστήμης), — и от единого созерцания и воззрения на божественное начало [всего] упомянутого совершается день и бесстрастие, а также мир и божественная сладость, и всякое расположение, что относится к душевной свободе.
#Каллист_Ангеликуд #Исихастское_утешение
«Исихастское утешение», Слово 28 (Vat. gr. 736, f. 410v-411v)
«И назвал Бог свет днем, а тьму назвал ночью» (Быт. 1:5)
«Назвал» — вместо «наименовал» и «сказал»: повсюду Слово Божие в божественных созданиях, что бы ни сказал Бог, тотчас же становится делом (ἔργον), ибо Он творит превышеестественно воипостасным Словом. Оттого Он захотел, чтобы так были свет и тьма, как он назвал [их], и по-другому [им быть] никак не возможно. Ведь «всё, что восхотел Господь, сотворил — на небе и на земле, в морях и во всех безднах» (Пс. 134:6), как ты слышал. Поэтому сей свет изобильно успокаивает человека и подвигает радостно [творить] дела подобающие и желанные. А тьма, опять-таки, к себе самому приводя чувство свойственным ей невидением (ἀβλεψίας), пронзает, вероятно, поистине подвигая к размышлениям (διαλογισμούς) и к осмотрительным решениям относительно того, что следует делать. И так истинно свет становится днем, а тьма — ночью. Если же ты захочешь рассмотреть и то, на что это указует, и то, чего образы (τύποι) и отображения (παραδείγματα) настоящее, то увидишь ясно, что свет ведения настолько успокаивает душу, идет ли речь о ее созерцательной [силе] или же о страстной, что и сказать невозможно. Ведь всё дикое и дерзкое, или гневное, или раздражительное он весьма быстро изгоняет из души и претворяет ее к божественному желанию, и непоколебимой силе волеизъявления, и кротости с истинной милостью, а вследствие этого — и истинной любви. А умную [силу души] он всю делает озаренной светом, и простой, и боговидной, и, коротко сказать, живым образом (εἰκόνα) Божиим и истинным подобием божественной первообразности (ἀρχετυπίας), так что от одного только взгляда на просвещенного разуется видящий [его]. Ведь этот счастливец такое имеет кроткое спокойствие (ἡμερότητα), что и нищету во Христе считает радостью, и смерть за Христа — веселием, и наилютейшие и тягчайшие [скорби] ради добра и добродетели — временем приобретения и славы. Еще здесь он становится вместилищем, всегда взирая на Христа, и, озаряясь Его светом, имеет рассуждение (λογιζόμενον) тихим, как бы сказать, и во всем, как и следует, спокойным, будучи сыном света и дня. И так к Тому, от Которого все чувственное и умопостигаемое, сколько есть сил, созерцательно устремляясь ввысь и сочетаясь [с Ним], входя во тьму неведения, как уже сказано, уязвляется недостижимостью ведения и изумляется, возбуждаемый, конечно же, уязвлением неведения относительно божественной сущности, поистине, умножая себе боль умножением ведения {имеются в виду слова из книги Екклесиаста: «и кто умножает знание, тот умножает (себе) и страдание [букв. боль]» — Еккл. 1:18}, возводящего его к Немыслимому, и от мудрования (σοφισμῷ) мудрость скорее естественным образом удаляется от него. Отчего и по праву, приходя в изумление, созерцатель воспевает бывшее так, что даже не вообразить. Отсюда и оттуда он весьма ясно изменяется к лучшему, — не только от божественной глубины сокровенности и невидения, сущего в сверхсущественном Боге, но и от того, благодаря чему он становится [причастным] свету ведения, и по преимуществу от столь великого достояния, я говорю о покое (праздности, отдохновении: σχολῆς) в Боге, и чистоте ума, и богословскому знанию (ἐπιστήμης), — и от единого созерцания и воззрения на божественное начало [всего] упомянутого совершается день и бесстрастие, а также мир и божественная сладость, и всякое расположение, что относится к душевной свободе.
#Каллист_Ангеликуд #Исихастское_утешение