1/8
Если вы когда-нибудь пробовали обследоваться у хорошего психиатра, вы знаете, что это тот ещё квест. Врач будет мучить вас вопросами о настроении и мыслях, выпытывать подробности биографии и, чем чёрт не шутит, даже отправит сдавать кровь или делать МРТ. И даже после всего этого он, скорее всего, не выдаст вам красивую бумажку с окончательным диагнозом сразу, а начнёт с размытых формулировок вроде "тревожно-депрессивное состояние" и предложит "посмотреть в динамике".
А теперь представьте, что этот же дотошный доктор решает поставить диагноз человеку, которого нет в живых лет эдак пятьсот. Пациент не может ни ответить на вопросы, ни заполнить опросник Бека. Про МРТ в его время не задумывались даже в самых смелых фантазиях, а кровь не сохранилась даже в виде пыли. В распоряжении диагноста - лишь обрывки чужих воспоминаний, субъективные письма и мифы, успевшие за столетия обрасти бородой, как старый анекдот. Именно в этот момент заканчивается строгая наука и начинается увлекательная, но крайне спекулятивная игра под названием "ретроспективная диагностика".
В психиатрии это, пожалуй, самый "шнобелевский" из всех методов. Сама суть нашей специальности построена на прижизненном контакте с пациентом (и контакте личном!). Мы оцениваем не только что говорит человек, но и как он это делает: его мимику, жесты, скорость речи, реакцию на сложные темы. Мы смотрим на его поведение здесь и сейчас. Понятие "психический статус" - это моментальный снимок души в конкретный момент времени. Как вы понимаете, сделать такой снимок человеку, чей прах давно развеян по ветру, немного затруднительно. Поэтому любой ретроспективный диагноз - это, строго говоря, не медицинский диагноз вовсе, а скорее историко-культурологическая гипотеза, облечённая в наукообразную форму.
Почему же тогда от этой "игры" не в силах отказаться ни врачи, ни историки, ни широкая публика? Причин несколько. Во-первых, это чертовски интересно - заглянуть в голову гения или злодея и, подобно детективу, найти там тот самый поломанный винтик. Во-вторых, это льстит нашему современному самомнению: мы, вооружённые МКБ-11 и DSM-5, с высоты своего знания можем наконец-то объяснить, что же было "не так" с этими странными людьми прошлого. Ну и, в-третьих, когда иного выхода нет, а очень хочется понять природу того или иного исторического феномена, приходится работать с тем мусором, который оставило нам время, фигурально выражаясь, пристраивать электроды к призраку.
Как я обычно говорю, если нельзя, но очень хочется, то придётся действовать по обстоятельствам. Именно так и поступают патографы - исследователи, посвятившие себя рискованному искусству ставить диагнозы великим покойникам. Их главный инструмент - патография, то есть анализ жизнеописания той или иной выдающейся личности через призму её предполагаемой болезни. И вот тут-то начинается самое весёлое.
Давайте честно признаемся: значительная часть исторических источников представляет собой ту ещё "утку". Что мы имеем по тому же Ван Гогу? Сотни писем, которые он писал своему брату Тео. Прекрасный, казалось бы, материал. Но позвольте, господа! Это же не клиническая история болезни, а эпистолярный жанр в чистом виде. Как справедливо заметил профессор Виллем Нолен, координировавший одно из исследований о диагнозе художника, его письма - это не отчёты лечащим врачам. Он адресовал их семье, чтобы проинформировать, успокоить или убедить в чём-то. Он мог приукрашивать, недоговаривать или, напротив, сгущать краски в порыве эмоций. Строить на таком зыбком основании выводы о наличии "биполярного расстройства" или "белой горячки" - всё равно что пытаться поставить диагноз персонажу сериала, основываясь только на твитах сценариста.
Продолжение
Ознакомиться с каналом
ↄʞɐМ│Мakc
#психиатрия #ликбез #краткоблять
Если вы когда-нибудь пробовали обследоваться у хорошего психиатра, вы знаете, что это тот ещё квест. Врач будет мучить вас вопросами о настроении и мыслях, выпытывать подробности биографии и, чем чёрт не шутит, даже отправит сдавать кровь или делать МРТ. И даже после всего этого он, скорее всего, не выдаст вам красивую бумажку с окончательным диагнозом сразу, а начнёт с размытых формулировок вроде "тревожно-депрессивное состояние" и предложит "посмотреть в динамике".
А теперь представьте, что этот же дотошный доктор решает поставить диагноз человеку, которого нет в живых лет эдак пятьсот. Пациент не может ни ответить на вопросы, ни заполнить опросник Бека. Про МРТ в его время не задумывались даже в самых смелых фантазиях, а кровь не сохранилась даже в виде пыли. В распоряжении диагноста - лишь обрывки чужих воспоминаний, субъективные письма и мифы, успевшие за столетия обрасти бородой, как старый анекдот. Именно в этот момент заканчивается строгая наука и начинается увлекательная, но крайне спекулятивная игра под названием "ретроспективная диагностика".
В психиатрии это, пожалуй, самый "шнобелевский" из всех методов. Сама суть нашей специальности построена на прижизненном контакте с пациентом (и контакте личном!). Мы оцениваем не только что говорит человек, но и как он это делает: его мимику, жесты, скорость речи, реакцию на сложные темы. Мы смотрим на его поведение здесь и сейчас. Понятие "психический статус" - это моментальный снимок души в конкретный момент времени. Как вы понимаете, сделать такой снимок человеку, чей прах давно развеян по ветру, немного затруднительно. Поэтому любой ретроспективный диагноз - это, строго говоря, не медицинский диагноз вовсе, а скорее историко-культурологическая гипотеза, облечённая в наукообразную форму.
Почему же тогда от этой "игры" не в силах отказаться ни врачи, ни историки, ни широкая публика? Причин несколько. Во-первых, это чертовски интересно - заглянуть в голову гения или злодея и, подобно детективу, найти там тот самый поломанный винтик. Во-вторых, это льстит нашему современному самомнению: мы, вооружённые МКБ-11 и DSM-5, с высоты своего знания можем наконец-то объяснить, что же было "не так" с этими странными людьми прошлого. Ну и, в-третьих, когда иного выхода нет, а очень хочется понять природу того или иного исторического феномена, приходится работать с тем мусором, который оставило нам время, фигурально выражаясь, пристраивать электроды к призраку.
Как я обычно говорю, если нельзя, но очень хочется, то придётся действовать по обстоятельствам. Именно так и поступают патографы - исследователи, посвятившие себя рискованному искусству ставить диагнозы великим покойникам. Их главный инструмент - патография, то есть анализ жизнеописания той или иной выдающейся личности через призму её предполагаемой болезни. И вот тут-то начинается самое весёлое.
Давайте честно признаемся: значительная часть исторических источников представляет собой ту ещё "утку". Что мы имеем по тому же Ван Гогу? Сотни писем, которые он писал своему брату Тео. Прекрасный, казалось бы, материал. Но позвольте, господа! Это же не клиническая история болезни, а эпистолярный жанр в чистом виде. Как справедливо заметил профессор Виллем Нолен, координировавший одно из исследований о диагнозе художника, его письма - это не отчёты лечащим врачам. Он адресовал их семье, чтобы проинформировать, успокоить или убедить в чём-то. Он мог приукрашивать, недоговаривать или, напротив, сгущать краски в порыве эмоций. Строить на таком зыбком основании выводы о наличии "биполярного расстройства" или "белой горячки" - всё равно что пытаться поставить диагноз персонажу сериала, основываясь только на твитах сценариста.
Продолжение
Ознакомиться с каналом
ↄʞɐМ│Мakc
#психиатрия #ликбез #краткоблять