22 июня 1941 год
Июнь, двадцать второе, воскресенье. Не то чтобы дата,
скорее — разрез, проходящий по самой сердцевине
каждого, кто ещё жив. Говорят, что в тот день над Брестом
жаворонок висел, как обычно, не зная, что небо
кончилось. Небо кончается быстро, когда по нему
бьют из стволов, ещё пахнущих смазкой и заводской ветошью.
Мальчики, спавшие вповалку в казармах, не знали,
что утро уже не наступит в привычном значенье —
утро наступит как приговор, зачитанный шёпотом,
как понимание, что ничего не исправить,
как тишина, которая громче любого орудия.
Тишина — это то, что приходит потом. А сначала
был грохот, ломавший берёзы и позвонки,
и земля, уходившая из-под ног вместе с детством,
вместе с планами, вместе с любовью, вместе со всем,
что могло бы случиться, но не случится уже никогда.
Смерть в тот день была не метафорой и не фигурой речи —
она была воздухом, плотным, как вода,
она была светом, она была формой пространства,
она была всем, что осталось от прежнего мира.
Я думаю, дело не в храбрости и не в присяге.
Дело в том, что когда на тебя наступает история,
у тебя нет выбора, кроме как встать и шагнуть
в направлении выстрела. Просто встать и шагнуть,
даже если ты вчерашний школьник с ладонями,
пахнущими чернилами, а не порохом. Просто шагнуть,
потому что за спиной — ничего. Ни Москвы, ни дома,
ни матери, ждущей с крыльца. Только дым
и понимание, что возвращаться некуда.
Вот так и стоят они — в бронзе, в граните, в памяти,
мальчики сорок первого, не добежавшие до реки.
Не долюбившие. Не дочитавшие. Не доигравшие.
Их фотографии смотрят со стен
глазами, в которых застыл июнь
двадцать второе, воскресенье,
когда всё кончилось и началось,
когда родилась тишина, длящаяся по сей день,
когда метроном стал единственным сердцем страны.
———
@NotByGOST — Не по ГОСТу
Июнь, двадцать второе, воскресенье. Не то чтобы дата,
скорее — разрез, проходящий по самой сердцевине
каждого, кто ещё жив. Говорят, что в тот день над Брестом
жаворонок висел, как обычно, не зная, что небо
кончилось. Небо кончается быстро, когда по нему
бьют из стволов, ещё пахнущих смазкой и заводской ветошью.
Мальчики, спавшие вповалку в казармах, не знали,
что утро уже не наступит в привычном значенье —
утро наступит как приговор, зачитанный шёпотом,
как понимание, что ничего не исправить,
как тишина, которая громче любого орудия.
Тишина — это то, что приходит потом. А сначала
был грохот, ломавший берёзы и позвонки,
и земля, уходившая из-под ног вместе с детством,
вместе с планами, вместе с любовью, вместе со всем,
что могло бы случиться, но не случится уже никогда.
Смерть в тот день была не метафорой и не фигурой речи —
она была воздухом, плотным, как вода,
она была светом, она была формой пространства,
она была всем, что осталось от прежнего мира.
Я думаю, дело не в храбрости и не в присяге.
Дело в том, что когда на тебя наступает история,
у тебя нет выбора, кроме как встать и шагнуть
в направлении выстрела. Просто встать и шагнуть,
даже если ты вчерашний школьник с ладонями,
пахнущими чернилами, а не порохом. Просто шагнуть,
потому что за спиной — ничего. Ни Москвы, ни дома,
ни матери, ждущей с крыльца. Только дым
и понимание, что возвращаться некуда.
Вот так и стоят они — в бронзе, в граните, в памяти,
мальчики сорок первого, не добежавшие до реки.
Не долюбившие. Не дочитавшие. Не доигравшие.
Их фотографии смотрят со стен
глазами, в которых застыл июнь
двадцать второе, воскресенье,
когда всё кончилось и началось,
когда родилась тишина, длящаяся по сей день,
когда метроном стал единственным сердцем страны.
———
@NotByGOST — Не по ГОСТу