«Русский Императорский Художник»

Вторник. 10 августа.
(11 авг[уста]). День моего рожденья прошёл очень приятно. Телеграмм получил немного более ста и успел отвечать исподволь; оно не помешало заниматься делом: в два приёма отмечал в биографиях Гёте, Льюиса и Бельшовского и в «Разговорах» с Эккерманом всё нужное для моего предисловия. Утром, когда пили кофе в столовой, пришли Георгий и Вера, одетые крестьянскими детьми. Верочка была обворожительна. С утра дождь, днём солнечно. Довольно тепло. Были в церкви. Днём всем обществом сели в две лодки и поплыли вверх по реке. Не выходя из лодок, пили чай. Возвращались домой пешком, лесом. — Всё ломаю голову над третьей октавой новой элегии. — Вера шла, держа за руку Гаршина, которого называет: офицер. Вечером, когда встали из‑за стола, увидали, что по берегу обоих островков на прудке перед домом горят пёстрые фонарики. Это было очень красиво. Дети пускали фейерверк.¹

Стрельна. Среда. 10 августа.
(Стрельна. 11 авг.) Вчера приёма не было. Отстояли дома обедню. Впрочем, по случаю моего рожденья кавалергарды, устроившие накануне мальчишник Багратиону, прислали и. д. адъютанта, поручика барона Александра Корфа с букетом для Татианы. Его пригласили завтракать с нами под арками. Погода была чудная. Дёсны меня беспокоили.
Тинхен приезжала чай пить. — У моей библиотекарши Александры Николаевны Зерниной сделался паралич.²

10 [августа].
Мне 54 года. Оделся в малиновую стрелковую рубашку. Дождь. Оля подарила две чудесно вышитые шелком в Афинах подушки с цветами.
Ездили в каретах к обедне. К завтраку в столовой пригласил батюшку и земского начальника. Приехал Борис Геринг. Он и Захаров задавали концерт на скрипке и рояле. Вера сдружилась с Костей Голицыным и играла с ним в мяч. — После чаю ездили в часовню у Успенского хутора. Перед ужином все рабочие приходили поздравить; каждый получил по пирогу. Вечером фейерверк. — Забыл записать, что меня упросили прочесть вслух «Царя Иудейского» и я читал по вечерам 8‑го и 9‑го.³

Суббота. 10 августа
(12‑го.) В мое рожденье в церковь ездили, а не ходили: очень была мокра трава на лугу, по которому ходят к парому; ночью был обильный дождь. А тепло все еще держится, и погода чудесная. Телеграмм получил более 120. Днем приехал директор 1‑го Московск кад корпуса Владим. Валерьян. Римский‑Корсаков. Пошел ему навстречу и встретил на селе. Поместили его в розовой комнате, где стоял Кони. Дал ему прочесть последний вариант «Ц Иудейского», письмо об этой драме архиепископа Финляндского Сергия и мою речь о гр. Кутузове. — Вечером перед домом был народный праздник, иллюминация и фейерверк.⁴

Воскрес. 10 [августа].
К обедне, поздравить меня, приехали Оля и Митя. Кроме домашних, были Кони и Гартонг. Газеты упоминают о взятии нами Инстербурга; но официального подтверждения этого не имеется. В Бельгии ожидается решительный бой. — Елена [Петровна] подарила мне вазу копенгагенского (не придворного) фарфора с полётом чаек над морем. — Погода хорошая. Гулял с Олей и Еленой.⁵

Четверг. 10 августа.

Мне минуло 48 лет. Молодость уходит. Холодная погода. Обедня дома, запросто.

Днем съездили с женой и Олей к Мама. Побывал в Институте, посмотреть, как расписывают церковь. Выходит прекрасно. Выпил чаю у Ольги Ал. Папковой. Вернулись в Стрельну в 8‑м часу. После ужина — всенощная.¹

Пятница. 10 августа.

Пишу в Стрельне в 49‑й день моего рождения. Благослови Господь новую 59‑ю тетрадь.

(12 августа, Стрельна). В течение утра 10‑го приходили меня поздравить здешний садовник Влад[имир] Ив[анович] Степанов с огромным букетом полевых цветов, собранных учениками школы садоводства, д[окто]р Коровин и управляющий Павловска Геринг. Последний с трудом удерживал слёзы, так его мучает обнаруженная в Павловске кража картин Грёза и Мари Жерар. — Служили молебен, потом завтракали в большой средней зале. Днём побывали с женой и Иоанчиком в городе у Мама.

Телеграмм получил только около 90. Оля провела у нас весь день и осталась ночевать и вторую ночь.²

Воскресенье. 10 августа.
Мне минуло 50 л[ет]. Роберт 
позаботился, чтобы к утреннему
кофе, на столе гостиной вагона, 
стояли в стеклянном сосуде,
обрызганные росой, живые 
красные розы. Уйдя в свое 
отделение читать биографию 
Гете, вместо чтения стал 
обдумывать продолжение элегии 
«В Орианде», и 
после долгих усилий прибавил 
предпоследнюю октаву. Было 
жарко, на небе грозовые тучи. 
Переехали 
русскую границу около 6‑ти. За 
Эйдткуненом в нашем 
поезде был вагон‑ресторан, где мы 
вкусно поужинали. Ночью мне 
не спалось: Муза мешала. Но 
как я ей благодарен! Сочинил 
заключительную октаву элегии и заснул, когда уже рассветало.³

Понедельн[ик]. 10 [августа].
(Осташево. 11 августа). Прочел в вагоне новую брошюру Курбатова: «Павловск». Составлена недурно, хотя не без погрешностей. — Поработал над анапестами Ореста в 3‑м действии. — Во Ржеве мне с доктором подали в вагон завтрак. — Около 4‑х в Волоколамске встретил Кербер Оскар Борисович, мой новый Осташевский управляющий. — Дорога плоха, но в виду нескольких сухих дней, стала лучше. Игорь выехал навстречу в беговых дрожках. Далее встретил Олег верхом. Еще далее Георгий, тоже верхом, и Вера. Взял их в коляску. Недалеко от усадьбы встретила жена, села ко мне, и мы поехали в церковь к молебну. — После ужина отвечал на множество поздравительных телеграмм и разбирал почту. Ночь тёмная. Молился на балконе.⁴

И. В. Сталину

Июль 1929 г. Москва

Генеральному Секретарю партии И. В. Сталину
Председателю Ц. И. Комитета М. И. Калинину
Начальнику Главискусства А. И. Свидерскому
Алексею Максимовичу Горькому

литератора
Михаила Афанасьевича
БУЛГАКОВА
(Москва, Б. Пироговская, 35/а, кв. 6, т. 2‑03‑27)

Заявление

В этом году исполняется десять лет с тех пор, как я начал заниматься литературной работой в СССР. Из этих десяти лет последние четыре года я посвятил драматургии, причем мною были написаны 4 пьесы. Из них три («Дни Турбиных», «Зойкина квартира» и «Багровый остров») были поставлены на сценах государственных театров в Москве, а четвертая — «Бег», была принята МХАТом к постановке и в процессе работы Театра над нею к представлению запрещена.

В настоящее время я узнал о запрещении к представлению «Дней Турбиных» и «Багрового острова». «Зойкина квартира» была снята после 200‑го представления в прошлом сезоне по распоряжению властей. Таким образом, к настоящему театральному сезону все мои пьесы оказываются запрещенными, в том числе и выдержавшие около 300 представлений «Дни Турбиных».

В 1926‑м году в день генеральной репетиции «Дней Турбиных» я был в сопровождении агента ОГПУ отправлен в ОГПУ, где подвергался допросу.

Несколькими месяцами раньше представителями ОГПУ у меня был произведен обыск, причем отобраны были у меня «Мой дневник» в 3‑х тетрадях и единственный экземпляр сатирической повести моей «Собачье сердце».

Ранее этого подверглись запрещению: повесть моя «Записки на манжетах». Запрещён к переизданию сборник сатирических рассказов «Дьяволиада», запрещён к изданию сборник фельетонов, запрещены в публичном выступлении «Похождения Чичикова». Роман «Белая гвардия» был прерван печатанием в журнале «Россия», т. к. запрещён был самый журнал. По мере того, как я выпускал в свет свои произведения, критика в СССР обращала на меня всё большее внимание, причём ни одно из моих произведений, будь то беллетристическое произведение или пьеса, не только никогда и нигде не получило ни одного одобрительного отзыва, но, напротив, чем большую известность приобретало моё имя в СССР и за границей, тем яростнее становились отзывы прессы, принявшие наконец характер неистовой брани.

Все мои произведения получили чудовищные, неблагоприятные отзывы, моё имя было ошельмовано не только в периодической прессе, но в таких изданиях, как Б. Сов. Энциклопедия и Лит. Энциклопедия.

Бессильный защищаться, я подавал прошение о разрешении хотя бы на короткий срок отправиться за границу.

Я получил отказ.

Мои произведения «Дни Турбиных» и «Зойкина квартира» были украдены и увезены за границу. В г. Риге одно из издательств дописало мой роман «Белая гвардия», выпустив в свет под моей фамилией книгу с безграмотным концом. Гонорар мой за границей стали расхищать.

Тогда жена моя Любовь Евгеньевна Булгакова вторично подала прошение о разрешении ей отправиться за границу одной для устройства моих дел, причём я предлагал остаться в качестве заложника.

Мы получили отказ.

Я подавал много раз прошения о возвращении мне рукописей из ГПУ и получал отказы или не получал ответа на заявления.

Я просил разрешения отправить за границу пьесу «Бег», чтобы её охранить от кражи за пределами СССР.

Я получил отказ.

К концу десятого года силы мои надломились, не будучи в силах более существовать, затравленный, зная, что ни печататься, ни ставиться более в пределах СССР мне нельзя, доведенный до нервного расстройства, я обращаюсь к Вам и прошу Вашего ходатайства перед Правительством СССР ОБ ИЗГНАНИИ МЕНЯ ЗА ПРЕДЕЛЫ СССР ВМЕСТЕ С ЖЕНОЮ МОЕЙ Л. Е. БУЛГАКОВОЙ, которая к прошению этому присоединяется.

Москва
июля 1929 г.

М. Булгаков

„В моей совести Государь Император — Помазанник Божий, носитель верховной власти. Он олицетворяет собою Россию. Ему 47 лет. Он царствует и распоряжается судьбами русского народа не со вчерашнего дня. Когда воля такого человека определилась и путь действий принят, верноподданные должны подчиниться, каковы бы ни были последствия. А там дальше — Божия воля. Так я думаю и в этом сознании умру“

Однажды, уже после смерти Елизаветы, Пётр III случайно оказался на уроке своего сына. Слушав ответы Павла, император сказал громко: «Я вижу, этот плутишка знает предметы лучше вас» — и, уходя, пожаловал цесаревича в капралы гвардии.

Накопление золотого запаса государства и формирование обменного фонда происходили различными путями, но главными было два: добыча и покупка. По размерам добычи Россия в конце XIX в. прочно занимала одно из лидирующих мест в мире. В 1893 г. всего было добыто 236 662 кг, из них в России — 41 842 кг, или 17,7 % (на первом месте находились США — 54 тыс. кг, затем шли Австралия — 53 698 кг и Африка — 43 55 кг). В следующем, 1894 г. положение было следующим: всего 271 768 кг, в том числе: Россия — 36 313 кг, или 13,4 % (США — 59 434 кг, Австралия — 62 836, Африка — 60 592 кг). В 1895 г. Россия продолжала сохранять четвертое место — 43 436 кг, или 14,4 % (США — 70 132 кг, Австралия — 67 406 кг и Африка — 67 040 кг)¹.

В конце 1897 г. золотой запас России (авуары Государственного банка) оценивался в 1 315 млн руб., а в обращении его находилось 155 млн руб., а еще через год, в конце 1898 г., соответственно 1146 и 445 млн руб.²

В 1904 году господь Бог благословил Саратовскую губернию обильным урожаем. В некоторых уездах такого сбора хлебов, как в отчетном году, уже давно не помнили даже старожилы. Средний сбор хлебов в губернии выражается цифрою в 108 миллионов пудов зерна, в 1904 году зерна было собрано до 148 миллионов пудов.

Обилие создает довольство; в атмосфере не может быть успеха революционной пропаганде, если она не пустила корней в народные массы, если движение не имеет свойства движения народного.

В этом отношении 1904 год имел характер пробного камня. И, с одной стороны, вывод может считаться утешительным: поджоги во владельческих усадьбах, — эта язва мятежной деревни, зло, вкоренившееся в Саратовской губернии, — затихли, их за год было всего 50, захватов помещичьей земли почти не было, и недоразумения на этой почве легко улаживались администрацией. Хотя пропаганда в деревне велась усиленно, но внешние успехи ее, несмотря на войну и целый ряд частных мобилизаций в некоторых уездах с наиболее беспокойным населением, не были особенно громки.

Таким образом, в смысле возможности для владельцев спокойно проживать и хозяйничать в деревне, а для крестьян прожить безбедно и выполнить все лежащие на них повинности, год прошел благополучно.

15 июля. Четверг

Пред концом обедни я отправился в Александрию, дождался возвращения из церкви всей царской фамилии, поздравил именинника¹, позавтракал — и затем потребован был в кабинет Государя с докладом. После первых незначительных предметов доклада пришлось, естественно, коснуться нынешних политических отношений, и тогда у Государя невольно вырвалось сознание затруднительности настоящей минуты. Давно уже не случалось мне слышать от него такого искреннего, откровенного излияния занимающих его мыслей и задушевных забот.

«Постоянно слышу я упреки, зачем мы остаемся в пассивном положении, зачем не подаем деятельной помощи славянам турецким. Спрашиваю тебя, благоразумно ли было бы нам, открыто вмешавшись в дело, подвергнуть Россию всем бедственным последствиям европейской войны? Я не менее других сочувствую несчастным христианам Турции, но я ставлю выше всего интересы самой России».

Тут Государь обратился к воспоминаниям Крымской войны; слезы навернулись на его глазах, когда он заговорил о тогдашнем тяжелом положении покойного императора Николая, об упреках, которыми тогда осыпали его и друзья, и недруги за то, что он вовлек Россию в бедственную войну. Затем Государь, отвечая на мои вопросы, сказал:

«Конечно, если нас заставят воевать, — мы будем воевать; но я не должен сам подать ни малейшего повода к войне. Вся ответственность падет на тех, которые сделают вызов, и пусть тогда Бог решит дело. Притом не надобно забывать, что секретный союз, заключенный мною с Германией и Австрией*, есть исключительно союз оборонительный; союзники наши обязались принять нашу сторону, если мы
будем атакованы; но они не сочтут себя обязанными поддерживать нас в случае инициативы с нашей стороны, в случае наступательных наших предприятий, и в этом случае может выйти то же, что было в Крымскую войну — опять вся Европа опрокинется на нас…».

В таком смысле разговор или, лучше сказать, монолог Государя продолжался с полчаса, так что мне трудно припомнить все его слова; он был растроган, так что были минуты, когда не мог говорить. Он сознался, что эти именно заботы и беспокойства постоянно гложат его и подкапывают здоровье.

«Может быть, по наружности я кажусь спокойным и равнодушным; но именно это и тяжело — показывать лицо спокойное, когда на душе такие тревожные заботы». Вот отчего я и худею, отчего и лечение мое в Эмсе не пошло впрок».

Это искреннее излияние, этот скорбный голос, вырвавшийся так неожиданно для меня из глубины сердца Государя, растрогал меня и оставил сильное впечатление. Доклад нынешнего дня останется у меня всегда в памяти.

Замечательный этот разговор не помешал, однако же, мне докончить весь доклад мой, и Государь выслушал его со вниманием до последнего дела. После меня еще были другие доклады: Посьета, барона Шернваль‑Валлена (по делам Финляндии) и проч.

Мы превратились до необычного канала с рассказом истории российской империи и древней Руси.
Будем говорить, затем рассуждать о православии, как она зарождалась на Руси, и конечно же объяснять Библию ☦️

Вам обязательно понравится в нашем доме, вы не пожалеете

«…В 17 день августа 1833 г., крейсируя под парусами в эскадре, случаи. В 1 часу ветр риф‑марсельный, свежий; темно, облачно, высота барометра 29,28; по термометру теплоты 7° (в XIX веке использовали шкалу Реомюра. 7 градусов по Реомюру соответствовали 8,75 градуса по Цельсию.). В начале 1 часа для уменьшения хода положили грот‑марсель на стеньгу; в 1/2 2‑го часа мы ночным сигналом известили адмирала, что флот идёт к опасности…»¹

«Поворот через фордевинд!»

«…из числа находящихся у нас на ветре судов одно сделало ночной сигнал, которого мы по причине дождя и большого волнения рассмотреть не могли»²;

«Ты мне спас флот».

«Старики наши до сих пор рассказывают необыкновенный случай, наделавший в свое время много шуму, как молодой капитан „Паллады“, плавая в эскадре адмирала Беллинсгаузена, поднял своему адмиралу сигнал — флот идет к опасности — и в то же время поворотил, не ожидая приказаний; пока адмирал проверил свое место и сделал сигнал флоту — поворотить, корабль „Арсис“ был уже на камнях»³.

По вопросамъ и вступленіи въ папку писать @Nikolai2russbot.

Петергоф, 1 августа 1914

Sa Majesté l'Empereur

Берлин

Получил твою телеграмму. Понимаю, что ты должен объявить мобилизацию, однако желаю получить от тебя ту же гарантию, какую я дал тебе, что эти меры не означают войны и что мы продолжим переговоры ради блага наших стран и всеобщего мира, столь дорогих нашим сердцам. Наша давняя крепкая дружба должна, с Божьею помощью, предотвратить кровавую бойню. С нетерпением и верою в тебя жду ответа.

Ники

Берлин, 1 августа 1914

Благодарю за твою телеграмму. Вчера я указал твоему правительству единственный способ избежать войны. Хотя я запросил ответ к сегодняшнему полудню, никакой телеграммы от моего посла, подтверждающей ответ твоего Правительства, мне ещё не пришло. Поэтому я вынужден был мобилизовать свою армию. Немедленный, точный, ясный утвердительный ответ твоего Правительства – вот единственный способ избежать бесконечных невзгод. Увы, пока я такового не получил, а значит, я не в состоянии говорить по существу твоей телеграммы. По большому счёту я должен попросить тебя немедленно приказать твоим войскам ни в коем случае не предпринимать ни малейших попыток нарушить наши границы.

Вилли