Репост из: Юрий Баранчик
Насколько Трампу нужен быстрый финал войны в Иране
Ключевой вопрос здесь не в том, «хочет ли Трамп закончить войну», а при каких условиях ему выгодно её закончить. Кто сказал – как в СВО? И из того, что видно по риторике и конфигурации конфликта, складывается довольно характерная картина: быстрый мир сам по себе для Трампа не является стратегической целью.
По формуле «целью любой войны является мир, лучший, чем предыдущий», Трамп стремится не к миру как таковому, а к выгодной конфигурации силы после войны. Если быстрый мир не даёт этой конфигурации, он теряет смысл. В случае Ирана для США существует только два действительно выгодных финала. Первый — политическая трансформация режима в Тегеране, при которой новая власть соглашается на серьёзные ограничения своей региональной политики и ядерной программы. Второй — длительное ослабление Ирана как регионального центра силы без обязательной смены режима. Всё, что находится между этими сценариями, для Вашингтона малоинтересно. Уточню, что тут мы разбираем логику намерения.
Первый сценарий — быстрый политический перелом — крайне труден. Иранская система власти устроена так, что внешнее давление почти автоматически усиливает наиболее жёсткие фракции внутри элиты. Это происходило и после санкций, и после убийства Сулеймани, и теперь после гибели Хаменеи. После которой к власти пришел другой Хаменеи. Поэтому ожидание, что умеренные силы смогут быстро взять верх и пойти на соглашение, выглядит слишком радужным.
Если этот вариант не срабатывает, остаётся второй — управляемое затяжное давление. И здесь начинается логика, которую редко формулируют открыто. Ограниченный конфликт вокруг Ирана может приносить США ряд системных преимуществ. Он повышает стратегическую зависимость союзников на Ближнем Востоке от американской военной поддержки. Он создаёт напряжение на энергетических рынках, что увеличивает доходы американского нефтегазового сектора. Он одновременно бьёт по экономическим интересам основных конкурентов США — прежде всего по Китаю и европейской промышленности, которые сильнее зависят от импорта энергии из этого региона. В условиях глобальной нестабильности усиливается и приток капитала в американскую финансовую систему, потому что инвесторы ищут безопасную гавань.
При этом важнейшее условие — чтобы война оставалась ограниченной. Для американской администрации действительно существует три критических риска: серьёзные потери американских войск, прямые удары по территории США или тяжёлые экономические последствия внутри страны. Если этих факторов нет, то политическая цена конфликта остаётся относительно низкой. Именно поэтому Вашингтон традиционно старается избегать крупных наземных операций и предпочитает форму войны, где основные боевые действия ведут союзники, а США обеспечивают разведку, авиацию, ракеты и технологическое превосходство.
В этом смысле резкая риторика Трампа может выполнять другую функцию, чем кажется на первый взгляд. Она не столько направлена на ускорение переговоров, сколько на демонстрацию решимости и поддержание давления. Такая линия поведения почти неизбежно усиливает радикальные элементы в иранской политике, но с точки зрения холодной стратегической логики это не обязательно считается проблемой. Сильный и самостоятельный Иран опасен для американской архитектуры безопасности в регионе. Ослабленный Иран, втянутый в долгий конфликт, гораздо более управляем. Но полный распад Ирана тоже может привести к непредсказуемым последствиям.
Трамп хотел бы быстрой победы, если бы она означала серьёзные политические уступки Ирана или трансформацию режима. Но если такой вариант недостижим, то затяжной конфликт в управляемых рамках для него не обязательно является плохим сценарием. В определённых условиях он может даже быть выгодным. Как с Украиной.
Но как только война выходит из-под контроля — через серьёзные потери, удар по американской территории или крупный экономический кризис — вся эта стратегия начинает работать уже против США. Так что Иран знает, что делать.
Ключевой вопрос здесь не в том, «хочет ли Трамп закончить войну», а при каких условиях ему выгодно её закончить. Кто сказал – как в СВО? И из того, что видно по риторике и конфигурации конфликта, складывается довольно характерная картина: быстрый мир сам по себе для Трампа не является стратегической целью.
По формуле «целью любой войны является мир, лучший, чем предыдущий», Трамп стремится не к миру как таковому, а к выгодной конфигурации силы после войны. Если быстрый мир не даёт этой конфигурации, он теряет смысл. В случае Ирана для США существует только два действительно выгодных финала. Первый — политическая трансформация режима в Тегеране, при которой новая власть соглашается на серьёзные ограничения своей региональной политики и ядерной программы. Второй — длительное ослабление Ирана как регионального центра силы без обязательной смены режима. Всё, что находится между этими сценариями, для Вашингтона малоинтересно. Уточню, что тут мы разбираем логику намерения.
Первый сценарий — быстрый политический перелом — крайне труден. Иранская система власти устроена так, что внешнее давление почти автоматически усиливает наиболее жёсткие фракции внутри элиты. Это происходило и после санкций, и после убийства Сулеймани, и теперь после гибели Хаменеи. После которой к власти пришел другой Хаменеи. Поэтому ожидание, что умеренные силы смогут быстро взять верх и пойти на соглашение, выглядит слишком радужным.
Если этот вариант не срабатывает, остаётся второй — управляемое затяжное давление. И здесь начинается логика, которую редко формулируют открыто. Ограниченный конфликт вокруг Ирана может приносить США ряд системных преимуществ. Он повышает стратегическую зависимость союзников на Ближнем Востоке от американской военной поддержки. Он создаёт напряжение на энергетических рынках, что увеличивает доходы американского нефтегазового сектора. Он одновременно бьёт по экономическим интересам основных конкурентов США — прежде всего по Китаю и европейской промышленности, которые сильнее зависят от импорта энергии из этого региона. В условиях глобальной нестабильности усиливается и приток капитала в американскую финансовую систему, потому что инвесторы ищут безопасную гавань.
При этом важнейшее условие — чтобы война оставалась ограниченной. Для американской администрации действительно существует три критических риска: серьёзные потери американских войск, прямые удары по территории США или тяжёлые экономические последствия внутри страны. Если этих факторов нет, то политическая цена конфликта остаётся относительно низкой. Именно поэтому Вашингтон традиционно старается избегать крупных наземных операций и предпочитает форму войны, где основные боевые действия ведут союзники, а США обеспечивают разведку, авиацию, ракеты и технологическое превосходство.
В этом смысле резкая риторика Трампа может выполнять другую функцию, чем кажется на первый взгляд. Она не столько направлена на ускорение переговоров, сколько на демонстрацию решимости и поддержание давления. Такая линия поведения почти неизбежно усиливает радикальные элементы в иранской политике, но с точки зрения холодной стратегической логики это не обязательно считается проблемой. Сильный и самостоятельный Иран опасен для американской архитектуры безопасности в регионе. Ослабленный Иран, втянутый в долгий конфликт, гораздо более управляем. Но полный распад Ирана тоже может привести к непредсказуемым последствиям.
Трамп хотел бы быстрой победы, если бы она означала серьёзные политические уступки Ирана или трансформацию режима. Но если такой вариант недостижим, то затяжной конфликт в управляемых рамках для него не обязательно является плохим сценарием. В определённых условиях он может даже быть выгодным. Как с Украиной.
Но как только война выходит из-под контроля — через серьёзные потери, удар по американской территории или крупный экономический кризис — вся эта стратегия начинает работать уже против США. Так что Иран знает, что делать.