Почему критики "Одиссеи" Нолана неправы
В критике экранизации "Одиссеи" Нолана мне часто встречались три основных аспекта, каждый из которых отражает расхождение между ожиданиями аудитории и режиссёрской оптикой.
Первый аспект касается интерпретации первоисточника. Нолан не ставит перед собой задачу буквальной экранизации гомеровского текста. Вместо этого он предлагает прочтение, которое укладывается в традицию экзистенциалистских античных драм XX века. Здесь уместны параллели с "Мухами" Сартра, где Орест принимает решение взять на себя вину не по велению богов, а в результате свободного выбора, и с "Антигоной" Ануя, где героиня с самого начала знает, что обречена - но продолжает движение к смерти, потому что принять компромисс Креонта означало бы утратить собственную субъектность и перестать быть собой. Нолановский Одиссей действует в той же логике: он не исполняет предписанную свыше роль, а конституирует себя через поступок. Именно этот слой - экзистенциалистская оптика, через которую Нолан читает античность, - по какой-то причине ускользает от многих критиков.
Второй аспект представляет собой частный случай первого и касается отсутствия ключевого эпизода с обманом циклопа, где Одиссей называет себя Никто. Здесь стоит применить аргумент, связанный с генеалогией. Я как историк, занимающийся генеалогией, не раз сталкивался с тем, что документально реконструируемая реальность не соответствует тому, как участники или позднейшие рассказчики описывают события. Представьте, что у вас есть машина времени и вы можете оказаться в моменте, где все происходило бы реально. Что вы там увидели бы? Может быть, и ничего похожего на тот эпизод, который есть в поэме.
Третий аспект связан с распространённой претензией (тоже частный случай первого), согласно которой Нолан наделяет Одиссея ПТСР и тем самым проецирует на античного героя модерновую психологию. Это прочтение является поверхностным. Эмили Уилсон, чей англоязычный перевод гомеровского текста лёг в основу сценария, в своей рецензии задаёт риторический вопрос, а что, мол, Одиссей в своей жизни никогда резни не видел, что он так остро реагирует? Видел, разумеется. Однако вопрос следовало бы поставить иначе. Корень проблемы не в травматическом опыте как таковом, а в том, что Одиссей нарушил сакральный запрет, о чем он сам прямо говорит. Дар троянцам был не только военной уловкой, а осквернением сакрального, нарушением закона богов. Он преступил табу, и именно это, а не количество увиденных смертей, казней и разрушений, определяет его последующее состояние. Когда Одиссей убивает женихов, он делает это с полным осознанием того, что за этим последует изгнание. Он уже осквернён, уже поставлен вне общества, и потому повторное нарушение не меняет его положения, так как божественный закон уже им нарушен. Логика табу на осквернение сакрального - домодерновая логика. Уилсон этого обстоятельства почему-то не фиксирует, тогда как именно оно составляет ядро проблемы. Нолан, переводя этот сакральный конфликт на язык экзистенциализма, превращает запрет во внутренний закон, но это не ПТСР. Это экзистенциальная вина, которую герой несёт как собственный выбор и как следствие разрыва с сакральным порядком.
@StratGum
В критике экранизации "Одиссеи" Нолана мне часто встречались три основных аспекта, каждый из которых отражает расхождение между ожиданиями аудитории и режиссёрской оптикой.
Первый аспект касается интерпретации первоисточника. Нолан не ставит перед собой задачу буквальной экранизации гомеровского текста. Вместо этого он предлагает прочтение, которое укладывается в традицию экзистенциалистских античных драм XX века. Здесь уместны параллели с "Мухами" Сартра, где Орест принимает решение взять на себя вину не по велению богов, а в результате свободного выбора, и с "Антигоной" Ануя, где героиня с самого начала знает, что обречена - но продолжает движение к смерти, потому что принять компромисс Креонта означало бы утратить собственную субъектность и перестать быть собой. Нолановский Одиссей действует в той же логике: он не исполняет предписанную свыше роль, а конституирует себя через поступок. Именно этот слой - экзистенциалистская оптика, через которую Нолан читает античность, - по какой-то причине ускользает от многих критиков.
Второй аспект представляет собой частный случай первого и касается отсутствия ключевого эпизода с обманом циклопа, где Одиссей называет себя Никто. Здесь стоит применить аргумент, связанный с генеалогией. Я как историк, занимающийся генеалогией, не раз сталкивался с тем, что документально реконструируемая реальность не соответствует тому, как участники или позднейшие рассказчики описывают события. Представьте, что у вас есть машина времени и вы можете оказаться в моменте, где все происходило бы реально. Что вы там увидели бы? Может быть, и ничего похожего на тот эпизод, который есть в поэме.
Третий аспект связан с распространённой претензией (тоже частный случай первого), согласно которой Нолан наделяет Одиссея ПТСР и тем самым проецирует на античного героя модерновую психологию. Это прочтение является поверхностным. Эмили Уилсон, чей англоязычный перевод гомеровского текста лёг в основу сценария, в своей рецензии задаёт риторический вопрос, а что, мол, Одиссей в своей жизни никогда резни не видел, что он так остро реагирует? Видел, разумеется. Однако вопрос следовало бы поставить иначе. Корень проблемы не в травматическом опыте как таковом, а в том, что Одиссей нарушил сакральный запрет, о чем он сам прямо говорит. Дар троянцам был не только военной уловкой, а осквернением сакрального, нарушением закона богов. Он преступил табу, и именно это, а не количество увиденных смертей, казней и разрушений, определяет его последующее состояние. Когда Одиссей убивает женихов, он делает это с полным осознанием того, что за этим последует изгнание. Он уже осквернён, уже поставлен вне общества, и потому повторное нарушение не меняет его положения, так как божественный закон уже им нарушен. Логика табу на осквернение сакрального - домодерновая логика. Уилсон этого обстоятельства почему-то не фиксирует, тогда как именно оно составляет ядро проблемы. Нолан, переводя этот сакральный конфликт на язык экзистенциализма, превращает запрет во внутренний закон, но это не ПТСР. Это экзистенциальная вина, которую герой несёт как собственный выбор и как следствие разрыва с сакральным порядком.
@StratGum