Стратегическая гуманитаристика

Украина, ракеты и феминизм: кейс Ирины Терех

Наблюдаю, что количество интервью с 34-летней Ириной Терех, CEO и CTO украинской оборонной компании FirePoint, которая красит ракеты Flamingo в розовый цвет, запускает бренд MILFTech, строит завод ракетного топлива в Дании и грозит осенними ударами баллистикой, подскочило в 2026 по сравнению с 2025. Что-то в ее образе царапает мое подсознание, и я решил понять, о чем ее появление нам говорит. Поскольку нынешнее политическое руководство Украины нацелено на сближение с Западом, на Терех нужно посмотреть в первую очередь с западной точки зрения, которая будет сильно отличаться.

Вернемся к Танне Крюсон, которая после работы над концепцией когнитивной войны НАТО в своей диссертации разбирает трансформацию роли украинских женщин в российско-украинском конфликте. Давайте разберем, почему в кадре и на страницах Forbes, NYT или BBC оказывается именно Терех, а не мужчины-инженеры из её команды, и как это идеально ложится на концепцию стратегического сторителлинга из диссертации Крюсон. Женщина-лидер в Defense Tech - это эксклюзив. В диссертации Крюсон есть вывод: женщины используют соцсети и медиа как инструмент мобилизации ресурсов. Крюсон пишет о narrative legitimacy, способности женщин через соцсети и медиа формировать глобальный нарратив, который напрямую влияет на поставку оружия и поддержку. Терех дает интервью, потому что такая публикация конвертируется в контракты с западными венчурными фондами, доступ к закрытым конференциям НАТО и Пентагона, привлечение талантов (инженеров), которые хотят работать в такой компании. Она использует свою гендерную видимость как рычаг для усиления своей компании.

Во-первых, у нас принято считать, что оборонная сфера, а тем более сфера производства оружия - чисто мужская. Отсюда в некоторых наших СМИ Терех позиционируется как говорящая голова, за которой все равно стоит мужчина. Безусловно, в ее случае коммуникационная функция важна: Западу уже поднадоели украинские мужики в камуфляже, которые просят денег дают интервью, а тут diversity. Молодая женщина в роли CEO и CTO оборонной компании и впрямь выглядит освежающе. Но Терех не картинка. Она скорее точка сингулярности, где стихийный женский волонтерский хаос 2014–2022 годов воплощается в корпоративный Defense-кластер. Крюсон пишет о том, как женщины создавали параллельные системы, когда украинский режим закономерно проигрывал. Терех и FirePoint - финальная стадия этого процесса: женщина управляет производственными линиями баллистических ракет, используя те же самые навыки нетворкинга и убеждения,

Второе, есть стереотип, если женщины массово идут на войну не в роли медсестер и санитарок, а в роли военных, это значит, что возможности мужчин уже исчерпаны и задействован последний резерв. Так, Франсиско Солано Лопес, президент Парагвая в период Войны Тройственного союза (1864–1870) к концу войны собрал армию, состоящую в основном из детей, стариков и женщин, и отправил их в бой. Примерно так в некоторых СМИ у нас интерпретируют слухи о готовящемся решении об объявлении мобилизации женщин в ВСУ. Но если сводить роль женщин только к затыканию дыр вместо мужчин, мы упускаем эволюцию компетенций, которую описывает Крюсон, от сaregiver (заботящейся) к security producer (производителю безопасности). В 2014 году роль caregiver проявлялась в покупке бинтов и плетении сетей (микро- и мезо-уровень). Но к 2022–2026 годам, благодаря цифровым технологиям, этот навык заботы, логистики и эмпатии масштабируется до уровня макроархитектуры конфликта.

Инициатива Ирины Терех с брендингом MILFtech - не только маркетинговый эпатаж. Тут еще работает натовская концепция memetic warfare как способ сделать войну эстетически приемлемой для западного налогоплательщика и инвестора, превратить убийство в модный мемный стартап. Плюс Терех реализует концепты женской агентности и стратегического сторителлинга как асимметричное оружие троллинга глобального патриархата. Это даже на самой Украине нравится не всем, но не нравится именно тем, кто все еще считает, что живет в эпохе модерна, тогда как это уже война постмодернистская. Крюсон приводит циничный пример того, как украинки адаптировались к экономике внимания на Западе: они использовали Tinder для сборов на ВСУ или продавали нюдсы в Твиттере. Терех берет этот же механизм (использование сексуализированного мужского триггера - аббревиатуры MILF) и масштабирует его с уровня сбора на один дрон до уровня тяжелой промышленности и B2B.

Я долго думал, что мне напоминает вся история с Терех, а потом до меня вдруг дошло. Это как если бы участница панк-группы Pussy Riot (признана экстремистской организацией) Надежда Толоконникова (признанная иностранным агентом, заочно арестованная и находящаяся в федеральном и международном розыске) вдруг начала производить баллистические ракеты. Ведь исторически монополия на насилие и производство тяжелого оружия была тем самым стеклянным потолком, который феминизм обходил стороной, фокусируясь на гуманистических и социальных сферах. Речь идет даже не обязательно о самоидентификации, а об объективных процессах women empowerment. В общем, не просто так у нас ходили слухи о том, что феминизм западного типа могут признать запрещенным движением. Кейс Ирины Терех показывает, что феминизм на Украине (помните FEMEN?) прошел путь от эстетики бунта к кинетической эффективности.

@StratGum

Когнитивная война НАТО. Часть 2. О бэкграунде и методе

Первая часть здесь. Лидировала разработку и написание концепции когнитивной войны НАТО Танна Крюсон, и когда она занималась этим, то была подрядчиком (contractor) НАТО со степенями B.A. in Psychology (когнитивная психология), M.A. in Peace Studies.

До этого она работала в Ираке в области военной антропологии в рамках программы Корпуса морской пехоты США (2003-2010), где женщины-военнослужащие взаимодействовали с иракскими женщинами и детьми. В Ираке она увидела, как идентичности (племя, религия, гендер) определяют поведение. Она поняла, что факты не так важны, более важна принадлежность к группе. Это прямая основа для концепта/метода identity-based manipulation: более эффективно, когда противник эксплуатирует идентичности, а не просто распространяет ложь и дезинформацию.

Та область, где она получила степень магистра - Peace and Conflict Studies. Это дисциплина, которая изучает, как прекращать насилие, но Крюсон использует её инструменты для того, чтобы применять насилие эффективнее. Peace studies работает с тремя типами насилия: прямое насилие (физическая атака), структурное насилие (неравенство, исключение, коррупция), культурное насилие (нарративы, которые легитимируют первые два). То есть, предполагается, что в обществе есть группы, которые из-за структурного неравенства имеют меньше прав, исключены из распределения благ, и поэтому испытывают grievance (обида, ущемление). Таким образом, доктрина Крюсон будет атаковать структурное и культурное насилие в других странах, апеллируя к ущемлению прав определенных групп и их задетой идентичности. Это и есть метод когнитивной войны identity-based manipulation в действии. Чаще всего реализующие этот метод критикуют коррупцию - мол, у вас все украли привилегированные группы, так давайте реагируйте, а мы (Запад) будем тут как тут. Ничего не напоминает? Один борец с коррупцией неспроста ведь был признан террористом и экстремистом, а американская организация, где его таким и подобным вещам обучали - нежелательной.

Крюсон обучала военных, дипломатических и политических лидеров из 43 стран. Сейчас она делится своим опытом как Course Director и Associate Lecturer в Академии стратегических коммуникаций, в том числе в рамках натовско-украинского сотрудничества проводит для солдат ВСУ курсы Military Public Affairs. Она - социокультурный психолог, специализирующийся на психологии влияния и стратегических коммуникациях, а также на конкретном методе когнитивной войны - identity-based manipulation (IBM). Почему IBM работает? Потому что атакует не разум, а нейрофизиологию. И вот как это происходит.

Identity-based manipulation (манипуляция на основе идентичности) с точки зрения нейрофизиологии работает примерно таким образом, как описано в популярной литературе: за счет умышленного триггера захвата амигдалы (amygdala hijack), когда угроза социальному "Я" человека воспринимается мозгом как физическая опасность для жизни. Амигдала мгновенно активируется по короткому пути, запуская реакцию "бей, беги или замри".В контексте поведенческой психологии Даниэля Канемана этот процесс означает насильственное отключение рациональной Системы 2 и полный перехват контроля сверхбыстрой, эмоциональной Системой 1. Самое интересное, что когда атакуемое государство пытается реагировать на атакующие нарративы, то есть убеждает те группы населения, которые подвергаются identity-based manipulation, что государство всегда к ним исторически хорошо относилось и относится сейчас, приводит рациональные аргументы, эти группы людей с задетой идентичностью воспринимают такие попытки как сокрытие правды о насилии, и чем больше рациональных аргументов приводится государством, тем меньше такие группы в них верят. Тем самым метод identity-based manipulation можно сравнить со взломом "иммунной системы" общественного организма. Именно этот открыто описанный в связанной с НАТО литературе метод лежит в основе тех деколонизационных нарративов, которые западные структуры применяют против нашей страны, атакуя единство народов России и пытаясь разжечь межнациональную и межрелигиозную рознь.

Почему полезно изучать такую литературу? Становится понятно, что общая основа "борьбы с коррупцией" и деколонизационных антироссийских нарративов - это не конспирология, а рожденная в определенном контексте западных социальных наук и открыто опубликованная методология identity-based manipulation в рамках реализации такого же открытого концепта когнитивной войны НАТО в контексте стратегии геополитического сдерживания России. Если мы понимаем метод и характер его распространения - мы можем бороться не только с последствиями его применения, но и с причинами.

@StratGum

Когнитивная война НАТО. Часть 1. О терминах

Упомянутый выше Питер Кларк и автор доктрины когнитивной войны НАТО Танна Крюсон (Dr. Tanna Krewson), выступили соавтороми эссе, где в том числе проясняют понимание того, что такое когнитивная война.

Главная концептуальная проблема - не нужно считать, что когнитивная война - это инструмент, это сами боевые действия, которые могут быть и кинетическими, но иметь целью воздействие на когнитивный домен. Также следует отличать ее от других близких, но не тождественных явлениий, и понимать, как они соотносятся друг с другом.

К сожалению, в современных дискуссиях это различие часто упускается, поскольку когнитивную войну по-прежнему ошибочно воспринимают как нечто, что совершают государства или военные, и приравнивают к пропаганде, дезинформации, стратегическим коммуникациям (StratCom) или информационным операциям (Info Ops). Вопрос "Разве это не просто пропаганда?" звучит повсеместно. Однако когнитивная война - это не пропаганда и не дезинформация под другим названием.

Возьмём, к примеру, кампанию, цель которой - сломить волю противника к сопротивлению. Мы можем сочетать массированные бомбардировки с листовками, радиопередачами и публикациями, которые убеждают солдат противника, что их командиры их бросили. Бомбардировки нужны не для захвата территории, а для того, чтобы создать ощущение реальности этого броска. Сообщения - это пропаганда, то есть способ донести определённую идею. Психологические операции (PsyOps) - это возможность создания и доставки таких сообщений целевой аудитории. Информационные операции (Info Ops) - это функция, которая определяет, стоит ли вообще добиваться такого эффекта, и согласовывает все действия сил для его поддержки, включая бомбардировки. Стратегические коммуникации - это доктрина, определяющая, следует ли нам вообще предпринимать подобные действия, и функция, обеспечивающая их правильное выполнение. Артиллерийский огонь, манёвры, пропаганда, дезинформация, психологические операции, информационные операции и стратегические коммуникации - всё это используется в ходе боевых действий. Ничто из этого не является самими боевыми действиями, подобно тому как торпеда - это инструмент, используемый в подводной войне, а не её синоним. Отождествление инструмента и боевых действий в корне искажает подход к организации ответных мер.

Но когнитивное измерение - это не просто информационная среда под другим названием. Сообщения - это лишь один из способов воздействия, наряду с перемещением войск, отключениями электричества, разрушением мостов или зданий. Всё это влияет на человека, чьё восприятие и суждения формируются под воздействием культуры, памяти, социальной идентичности, групповой принадлежности и физиологических условий, в которых происходит мышление. Именно поэтому дезинформация - это лишь верхушка айсберга, хотя именно на неё мы обращаем больше всего внимания.

Если когнитивная война - это боевые действия, то принадлежность того или иного действия к этой сфере определяется тем, включает ли его основная цель не только то, что люди думают, но и то, как они думают. Командир может разрушить мост, чтобы перекрыть путь снабжения, но население, увидев разрушение своей инфраструктуры, сделает вывод о способности правительства его защитить. Этот когнитивный эффект является побочным. Точно такой же удар, нанесённый с учётом того, что потеря моста будет означать для местного населения, а не с учётом перевозимых по нему грузов, - это пример когнитивной борьбы: тот же взрыв, но другая логика. Кроме того, поскольку когнитивный аспект затрагивает все сферы, военные и правительства часто рассматривают когнитивные эффекты как нечто дополнительное по отношению к традиционным военным действиям. Однако, как показывает пример с мостом, одно и то же действие может либо привести к когнитивному эффекту как побочному результату, либо стать целенаправленным действием в рамках когнитивного поля боя. Разница заключается в том, был ли когнитивный эффект главной целью с самого начала.

Гибридная война описывает способы комбинирования различных инструментов, не доходящих до уровня вооружённого конфликта. Когнитивная война описывает то, на что они направлены. Например, гибридная война подразумевает, что в ходе операции используются кибератаки, прокси-войска и экономическое давление для вывода из строя энергетической сети. При этом мы не знаем, была ли целью сама сеть или доверие населения к правительству, которое не смогло обеспечить бесперебойное электроснабжение.

@StratGum

Школа стратегической коммуникации: НАТО учит ВСУ говорить с миром

На днях в сети завирусился очередной ролик украинского военного. И я подумал, что ряд медийных командиров ВСУ (в том числе из подразделений с неонацистской символикой, которые активно продвигаются в западных медиа) как-то подозрительно одинаково умеет хорошо говорить, держаться перед камерой, давать интервью, продумывать внешний вид, а некоторые к тому же обладают гуманитарным бэкграундом. Я предположил, что это выдает системную работу в области стандартизации и координации медийного поведения, и мне захотелось узнать, так ли это, и кто за этим стоит.

Выяснилось, что НАТО дважды в год проводит для ВСУ двухнедельные курсы по связям с общественностью (Basic Public Affairs) и стратегической коммуникации. Последние такие прошли в мае-июне 2026, впервые на территории, подконтрольной Украине. Программа финансируется в рамках Всеобъемлющего пакета помощи (ВПП) для Украины (Comprehensive Assistance Package, CAP). Соорганизатором и ведущим выступил Питер Кларк, сооснователь и декан частной Академии стратегических коммуникаций, военный с 41-летним стажем, ведущий автор натовской доктрины стратегической коммуникации.

В довольно откровенном интервью Питер Кларк говорит о сложном процессе управления информационным воздействием на разные аудитории: российскую аудиторию в целом, российских военных, украинских гражданских, европейцев или более широкое международное сообщество. Приводит резонансный пример, как неправильно украинские солдаты себя повели, когда звонили девушке российского военнослужащего (очень невежливо), и как они должны были это сделать, если бы разбирались в стратегической коммуникации (очень вежливо), чтобы транслировать позитивный образ себя. Также Кларк подчеркивает, что, по сравнению с НАТО, украинцы плохо разбираются в narrative management, и это главная проблема.

Кстати, я заметил, что narrative management автопереводчик переводит на русский как "управление информационно-просветительской деятельностью". Можно увидеть, что эта лексика отражает различие подходов и лежащих в их основе традиций. Модель нарративного менеджмента предполагает производство такой истины, которая обеспечит победу в конкуренции смыслов/нарративов и сдвиг восприятия в качестве маркера своего успеха. Модель "управления информационно-просветительской деятельностью" предполагает передачу заранее известной истины сверху вниз. Истина здесь не производится и не конкурирует — она дана, задача в её доставке и защите от "искажений". Таким образом, одна модель продаёт смысл аудитории-потребителю, другая воспитывает истину в аудитории-ученике.

@StratGum

Коммуникационный провал на высшем уровне: интервью Зеленского Лоре Лумер и его последствия для украинской пропагандистской модели

В начале августа 2026 года Зеленский дал интервью американской правоконсервативной блогерше Лоре Лумер - фигуре с аудиторией около 2 млн подписчиков в X, известной своей близостью к окружению Трампа.

Ранее Лумер неоднократно транслировала пророссийскую позицию, характеризовала Украину как "страну нацистов". Однако после поездки на Украину, организованной для неё и её продюсера структурой Ukraine Freedom Project именно с этой целью, - её риторика изменилась на проукраинскую. Это интервью стало частью её внутренней политической борьбы в США с другими правыми инфлюенсерами (Т. Карлсон, К. Оуэнс), занявшими позицию симпатизантов по отношению к России. По существу, Зеленский оказался инструментом в чужой внутриполитической конкуренции, что само по себе задало неравные позиции в коммуникации.

Команда Зеленского попала в ловушку прошлого успеха. В 2022 году его ломаный английский, сбивчивая речь и эмоциональность считывались западной либеральной аудиторией как "трогательная аутентичность", "героическая усталость" и "искренность". Ему прощали ошибки, потому что он был "несгибаемым лидером в худи". Его команда до сих пор пытается использовать тот же шаблон. Однако аудитория сменилась: для консерваторов MAGA те же самые сигналы декодируются совершенно иначе. Плохой английский, потеря нити разговора и неспособность парировать сложный вопрос означают некомпетентность, слабость и отсутствие субъектности.

Но его команда, видимо, до сих пор искренне верит, что "энергетика" пробьет любой барьер и даст Зеленскому прямой контроль над эфиром без "дистанции" переводчика. Почему ему об этом не говорят? В его ближнем окружении, где доминируют лесть и страх, речевые сбои могут интерпретировать не как профессиональную некомпетентность, а как "президентскую искренность". Никто из подчиненных не обладает достаточным политическим весом, чтобы прямо сказать: импровизационный стиль на чужом языке подчеркивает ваш статус маргинального просителя в глазах американской консервативной аудитории. В результате, к нашей выгоде украинская система продолжает наступать на те же грабли.

В ходе разговора Зеленский продемонстрировал классическую потерю контроля над коммуникационной рамкой. Ведущая задавала провокационные, местами откровенно абсурдные вопросы (вплоть до "нюхали ли вы (...) с Макроном?"). Ответы Зеленского сводились к плоскому отрицанию без какой-либо аргументации, без фактологических отсылок, без попытки перехватить инициативу и переопределить обсуждение в свою пользу. Просто "нет" - и всё. Для консервативной аудитории MAGA, ценящей силу и доминирование, это считывается однозначно: как слабость, некомпетентность, отсутствие субъектности.

Показательно, что в том же самом медиаполе (интервью с той же Лумер) Андрей Билецкий, командующий 3-м армейским корпусом ВСУ (внесен в реестр террористов и экстремистов РФ), демонстрирует совершенно иную коммуникационную стратегию. Он принципиально дает интервью на украинском языке с переводом, что позволило ему сохранить контроль над содержательным наполнением разговора. Он не оправдывается за символику своего подразделения, а переводит обсуждение в плоскость Realpolitik, исторических аналогий и попытки деконструкции нашего образа христианской традиции.

Этот контраст обнажает фундаментальную уязвимость украинской пропагандистской модели. В то время как командиры-бренды выстраивают многоуровневые нарративы о "равноправном партнерстве", "технологическом суверенитете" и "исторической преемственности", сам Зеленский в англоязычном поле невольно воспроизводит фрейм марионетки, неспособной контролировать повестку.

Показательно, что украинская сторона предприняла попытку сгладить последствия провала через дифференциацию источников. Оригинальная англоязычная запись, демонстрирующая речевую беспомощность и потерю контроля, была оставлена исключительно в аккаунте Лумер в X. А на официальных украинских YouTube-каналах была выложена версия с AI-дубляжом, сглаживающим языковые провалы Зеленского. Это наглядно демонстрирует, как система пытается скрыть операционные слабости своего главного коммуникатора, подменяя реальность технологически сконструированной картинкой.

Данный кейс - иллюстрация "ловушки универсального бренда" Зеленского. Его эмоционально-импровизационная манера, сработавшая в 2022 году на либеральную аудиторию CNN, катастрофически проваливается на правоконсервативной аудитории 2026 года. Система вынуждена компенсировать этот провал через "портфельный подход" - использование специализированных спикеров под разные сегменты западной аудитории. Однако разрыв между риторикой командиров и коммуникацией самого Зеленского остается его критической уязвимостью.

Парадоксально видеть, как человек, представляющий территорию, исторически являющуюся колыбелью общей православной и культурной традиции, демонстрирует полную неспособность защитить её достоинство в диалоге с Западом, скатываясь до позиции униженного просителя. Глава государства вынужден терпеть отношение как к провинившемуся школьнику от одиозной американской блогерши. Это и есть реальная цена вынужденной зависимости украинских властей от западных кураторов и их медиаинструментов.

@StratGum

Почему критики "Одиссеи" Нолана неправы

В критике экранизации "Одиссеи" Нолана мне часто встречались три основных аспекта, каждый из которых отражает расхождение между ожиданиями аудитории и режиссёрской оптикой.

Первый аспект касается интерпретации первоисточника. Нолан не ставит перед собой задачу буквальной экранизации гомеровского текста. Вместо этого он предлагает прочтение, которое укладывается в традицию экзистенциалистских античных драм XX века. Здесь уместны параллели с "Мухами" Сартра, где Орест принимает решение взять на себя вину не по велению богов, а в результате свободного выбора, и с "Антигоной" Ануя, где героиня с самого начала знает, что обречена - но продолжает движение к смерти, потому что принять компромисс Креонта означало бы утратить собственную субъектность и перестать быть собой. Нолановский Одиссей действует в той же логике: он не исполняет предписанную свыше роль, а конституирует себя через поступок. Именно этот слой - экзистенциалистская оптика, через которую Нолан читает античность, - по какой-то причине ускользает от многих критиков.

Второй аспект представляет собой частный случай первого и касается отсутствия ключевого эпизода с обманом циклопа, где Одиссей называет себя Никто. Здесь стоит применить аргумент, связанный с генеалогией. Я как историк, занимающийся генеалогией, не раз сталкивался с тем, что документально реконструируемая реальность не соответствует тому, как участники или позднейшие рассказчики описывают события. Представьте, что у вас есть машина времени и вы можете оказаться в моменте, где все происходило бы реально. Что вы там увидели бы? Может быть, и ничего похожего на тот эпизод, который есть в поэме.

Третий аспект связан с распространённой претензией (тоже частный случай первого), согласно которой Нолан наделяет Одиссея ПТСР и тем самым проецирует на античного героя модерновую психологию. Это прочтение является поверхностным. Эмили Уилсон, чей англоязычный перевод гомеровского текста лёг в основу сценария, в своей рецензии задаёт риторический вопрос, а что, мол, Одиссей в своей жизни никогда резни не видел, что он так остро реагирует? Видел, разумеется. Однако вопрос следовало бы поставить иначе. Корень проблемы не в травматическом опыте как таковом, а в том, что Одиссей нарушил сакральный запрет, о чем он сам прямо говорит. Дар троянцам был не только военной уловкой, а осквернением сакрального, нарушением закона богов. Он преступил табу, и именно это, а не количество увиденных смертей, казней и разрушений, определяет его последующее состояние. Когда Одиссей убивает женихов, он делает это с полным осознанием того, что за этим последует изгнание. Он уже осквернён, уже поставлен вне общества, и потому повторное нарушение не меняет его положения, так как божественный закон уже им нарушен. Логика табу на осквернение сакрального - домодерновая логика. Уилсон этого обстоятельства почему-то не фиксирует, тогда как именно оно составляет ядро проблемы. Нолан, переводя этот сакральный конфликт на язык экзистенциализма, превращает запрет во внутренний закон, но это не ПТСР. Это экзистенциальная вина, которую герой несёт как собственный выбор и как следствие разрыва с сакральным порядком.

@StratGum

Недавнее заявление Ларри Сэнгера, сооснователя Википедии, подтвердило то, о чём давно говорили, но что многим удобно было игнорировать или относить к "теории заговора". В интервью Berliner Zeitung Сэнгер публично заявил, что, исходя из всех доступных доказательств, можно утверждать как факт: ЦРУ редактировало Википедию. Речь не об эпизодических правках, а о системном использовании платформы в пропагандистских целях - чему способствовала сама архитектура анонимности ресурса. Теперь это прозвучало из уст создателя, и "пройти мимо" уже не так просто.

Но Википедия в этом смысле не исключение, а часть более широкой картины. Долгое время в массовом сознании существовала негласная презумпция нейтральности, согласно которой технологический продукт, созданный на Западе и упакованный в гражданскую оболочку, выполняет ровно ту функцию, которую декларирует. Google воспринимался просто как поиск, а Pokémon Go - как игра. Эту картину мира редко подвергали ревизии, во многом потому, что она была удобна и не требовала лишних вопросов.

Однако цепочка событий и кадровых переходов постепенно складывается в иную картину. Pokémon Go с момента запуска выглядела безобидным развлечением, но её разработчик, Niantic, вырос внутри Google и с самого начала строил бизнес на сборе геопространственных данных высокого разрешения. Пользователи годами сканировали городскую среду, создавая детальнейшие 3D-карты. А сегодня Lightship VPS, система визуального позиционирования компании, позволяет определять местоположение объекта с высокой точностью в условиях плотной городской застройки. Это фактически готовая навигационная инфраструктура, пригодная для работы там, где сигнал GPS подавлен средствами РЭБ. В конце 2025 года компания, переименованная в Niantic Spatial, объявила о партнёрстве с оборонным подрядчиком для создания систем навигации дронов в условиях радиоэлектронной борьбы. Среди её клиентов теперь значатся и силовые структуры США.

Тот факт, что экс-глава Google Эрик Шмидт активно участвует в развитии военных стартапов вроде White Stork, создающих дроны с элементами ИИ, в эту логику вполне укладывается. Это не случайный поворот карьеры, а продолжение того же вектора. Просто теперь его военная часть стала видимой.

Google как поисковая система в этом контексте тоже перестаёт восприниматься нейтральным окном в мир знаний, если учесть глубину интеграции корпорации с государственными структурами США через инвестиционные механизмы вроде In-Q-Tel, финансировавшего в том числе Keyhole - технологию, ставшую основой Google Earth, - и многолетнюю кадровую ротацию между бизнесом и оборонным сектором.

Таким образом выстраивается ряд инструментов, которые массовое сознание считало нейтральными. Википедия - чтобы узнавать, Google - чтобы искать, Pokémon Go - чтобы играть. На деле все они оказываются элементами одной инфраструктуры, которая в своей теневой части всегда имела военное измерение.

Здесь можно было бы сказать, что государство в принципе обязано иметь "страховку" на случай войны и держать оборонный потенциал в резерве, ничего противоестественного в этом нет. Но одно дело резерв, а другое - перевод гражданской инфраструктуры в режим постоянной мобилизации. Страховка предполагает, что инструмент лежит в ящике до часа X. Здесь же военная функция не лежала в ящике, а была встроена в повседневность под видом нейтральных сервисов, годами собирала данные и формировала нарративы. Это не подготовка к гипотетической угрозе, а постоянное присутствие военной логики внутри гражданской жизни. Характер подготовки говорит о том, что угроза никогда не считалась гипотетической.

На это можно было бы возразить, что подготовка действительно велась, но лишь потому, что потенциальный противник сам давал к ней поводы и в итоге их дал. Не случись того, что случилось, вся эта инфраструктура так и осталась бы в спящем режиме. Однако такое возражение исходит из допущения, что военная машина подобного масштаба десятилетиями строится исключительно как ответная мера и пассивно ждёт, пока другая сторона совершит ошибку. На практике системы двойного назначения проектируются не под конкретный повод, а под спектр вероятных сценариев, и сама логика их существования создаёт постоянное давление в сторону эскалации. Инфраструктура, однажды созданная, ищет применения. И если бы не один casus belli, с высокой вероятностью нашёлся бы другой.

@StratGum

В качестве реакции на издание русского перевода 'The Defence of Duffer's Drift", вспоминаю, что ещё в 2017 году Константин Крылов в "Богах азбучных истин" разбирает российскую версию "Обороны дурацкого брода", соотносящуюся с оригиналом примерно как Буратино и Пиноккио: "Гадюкинский мост" Ростислава Марченко.

Когда главный герой раз за разом полагается на высокотехнологичное оружие и действует, недооценивая противника, чья огневая мощь намного ниже, он “попадается” на элементарных вещах и оказывается убит — и попытка переигрывается. Как только он начинает воспринимать противника предельно всерьёз, немцам, чтобы остановить его наземную операцию, приходится посылать целую авиагруппу — девять бомбардировщиков.

Значение этого выходит далеко за рамки военного и касается любого стратегического противостояния: по возможности, просчитывай все варианты; используй по максимуму даже не очевидные на первый взгляд возможности своего ресурса; оценивай противника как равного себе или как превосходящего по силе. Тем более, что 9 жизней и 9 возможностей "переиграть" одно и то же в реальности не существует.

@StratGum