Ресторан «Вернисаж», в котором я раньше любила обедать, закрылся. На окне висела табличка «Аренда», а уютная когда-то терраса пустовала: под пологом из дикого винограда больше не было ни одного столика.
Но вот я прохожу внутрь через кованую калитку — и уже звенят бокалы, посетители ведут оживленные беседы, в воздухе стоит сигаретный дым. Вдалеке поют церковные колокола.
Девушку, которой я когда-то была, я узнаю не сразу, и то лишь по высоким шпилькам, инкрустированным стразами. И неудачной стрижке.
В ее коротких пальцах дрожит сигарета. Она поднимает на меня припухшие от недавних слез глаза. Тонкая морщинка на переносице становится заметнее. Она одергивает джинсовую мини, разглядывает меня с внимательным прищуром, словно картинку «Найди 10 отличий». Видимо, ей не верится, что широкие джинсы опять в моде.
Обе берем капучино, я по привычке заказываю на овсяном молоке. Официантка смотрит удивленно. Она еще не в курсе, что в будущем овес научатся доить.
Девушка, которой я когда-то была, говорит насмешливо:
— Надеялась, что за двадцать лет я хоть немного подрасту. А я, наоборот, усохла.
Да, такое случается с возрастом. Когда снимаешь каблуки.
— Но сохранилась ты неплохо, — она кокетливо подмигивает. — Никогда бы не подумала, что мне пойдут длинные волосы. Ты не стесняешься выглядеть так… обычно? Тебя замечают?
— Это больше не так важно, — отвечаю я. Но, подумав, добавляю: — Тебе хочется нравиться абсолютно всем. А мне достаточно — себе.
Она недоверчиво качает головой, игриво поправляет шлейку от топа. Потом протягивает пачку сигарет и удивляется, что я давно бросила. Вкус сигарет мне никогда не нравился. Просто раньше нужно было как-то успокаивать нервы. Да я бы и не закурила, если бы тогда уже изобрели спиннер.
Приносят заказ. Кофе на обычном молоке горчит. Мы молчим. Раньше казалось, что при встрече я скажу ей так много. Подготовлю ко всем сложностям, с которыми она столкнется. Но слова застревают в горле.
Она откидывает со лба челку, томно вздыхает. Прикидывается беззаботной, но я знаю, что каждая эмоция зудит под ее кожей, и этот зуд невозможно унять. Я решаюсь сказать ей, что весь хаос, который она носит внутри, можно приручить, закрыть на засов и выгуливать ночами, как пса. Только с поводком.
Она признается, что жизнь — это как лететь со скалы.
Я отвечаю:
— Да, я до сих пор будто лечу со скалы. Но у меня есть парашют в виде опыта. Правда, нет гарантии, что парашют раскроется.
— Я никогда не знаю, что правильно. Я стараюсь не ошибиться, но ошибаюсь. Скажи, что я могу сделать иначе, чтобы избежать ошибок?
Раньше бы я сказала, что делать. Но уверена ли я, что другой поступок или выбор сделал бы жизнь лучше?
— Дай совет!
— Не бойся ставить ботокс.
Она взрывается хохотом, но тут же сникает и спрашивает:
— Я буду счастлива?
— Помнишь, как дедушка сказал, что счастье — лишь короткий миг, а ты спорила? Так вот. Дедушка был прав.
Она кусает нижнюю губу, пытаясь содрать корочку, и прокусывает до крови.
— Не жди от жизни ничего особенного, — продолжаю я. — Путь у тебя обычный, но очень тяжелый. Как у всех. Это мир неудачников. Кроме некоторых. Но с такими мы не водимся.
Слезы текут по ее щекам, смывая тональник. Соплей больше, чем слез. Я протягиваю ей салфетку. Мы синхронно окунаем указательные пальцы в чашку и слизываем с них кофейную пенку.
— Значит, я всегда буду несчастна? — Она глубоко затягивается сигаретой.
— Ну… Ты точно будешь любима.
Ее глаза загораются.
— Я знаю, как ты одинока, — говорю, — но однажды не будешь!
Пусть грустно, но она мне улыбается. А я — ей.
— Скажи, каких ошибок не натворить? Как мне нужно жить?
— Сикс севен.
— Что это, блин, значит?
— А никто, блин, не знает.
Миг — и я снова перед воротами закрытого ресторана. На окне висит «Аренда».