Почему мы полюбили Обсессию: Ники, Медвежонок и Лакан
Успех Обсессии нельзя объяснить только удачным сюжетом. Конечно, Ники пугает. Конечно, мы ненавидим Медвежонка. Нам страшно - и нам это нравится. Но полюбили мы «Обсессию» не потому, что она просто страшная, а потому что она…страшно знакомая.
Почему?
Полубезумное лицо Ники - вот объект, к которому нас все время приближают и от которого невозможно укрыться. Вместе с Медвежонком мы заперты с ней в одном кадре: ее взгляд не желает нас, а поглощает; ее голос быстро теряет человеческие модуляции, что роднит его с голосом вещи. Она кричит «Staaaaay!» - как гомеровская сирена, только вместо пения звучит вой: сирены соблазняли, Ники же воспроизводит чистую ярость голода. Монтаж заодно с нею: сцены одержимости смонтированы без стыков - Никки не отпускает нас ни на секунду, лишая спасительной перебивки. Она не оставляет Медвежонку ни пространства, ни желания, ни даже тела - но разве это то, чего он хотел?
Едва ли.
Нужно быть осторожнее с формулировками. «Хочу, чтобы Ники любила меня больше всего на свете» - это просьба уже не о любви, а о поглощении. Вот здесь-то мы и переходим к вопросу о том, почему Обсессия выходит за рамки обычного хоррора и оказывается кинематографической деформацией нашего собственного желания.
Чтобы понять это, нам нужно последовательно разобраться в двух вещах.
Первая касается самой нашей возможности желать. Вторая - момента, когда наше желание сбывается.
И рассматривать это нужно в лакановской оптике, так что запасемся терпением.
Итак, первое.
Чего мы желаем больше всего? Если упрощено, то Лакан отвечает: слияния. Некогда мы все пережили его - в младенческом возрасте, когда были поглощены собственной матерью: нам казалось, что у нас общее дыхание, общий взгляд и даже общая кожа (кожная психика по Анзье). Это был опыт максимальной, невероятной близости, которую мы постепенно утратили - но мы помним о ней. Само умение «желать» обеспечено эхом этого мучительного наслаждения - мы обречены вечно стремиться к удовольствию только для того, чтобы заново пережить хотя бы нечто похожее. Но, естественно, это невозможно - слиянию мешает наше Я, границы, язык, символический порядок, культура, табу…
И теперь второе.
Для слияния нужен регресс к младенчеству - табу не знают лишь новорожденные. И именно этого пытается достичь Медвежонок: его желание чисто младенческое - я не хочу быть просто любимым, я хочу быть любимым больше всего. Но сбывшись, это желание оборачивается кляйнианским кошмаром - вместо любви у Ники появляется голод. Она отвечает регрессом на регресс - вот бы съесть Медвежонка, тогда он никуда не уйдет. И здесь мы снова сталкиваемся с Лаканом: символический порядок любви разрушен хаосом Реального. Медвежонок получил, что хотел, но получил младенчески буквально - слово стало криком, любовь - одержимостью, а свобода - ужасом.
Обсессия ломает символический порядок: камера быстро разрешает сразу несколько наших амбивалентностей: реального и символического, архаического и культурного, Оно и Сверх-Я, бета- и альфа-элементного. И все - в пользу первого. В фильме нет никого, кто мог бы убедительно выступить на стороне зрелого Я, так что это остается только нам самим. Но мы уже захвачены фрейдовским «жутким» - переживанием, которое возникает при встрече с тем, что, казалось бы, уже давно переработано Я. В конце Медвежонок убивает себя, заканчивая последовательный регресс: взрослый, влюбленный подросток, жестокий ребенок, жадный младенец, до-утробное небытие. Там его уже давно ждет Ники. А мы остаемся здесь - но с ощущением преступления: на секунду мы смогли пережить то, что уже запретно. Но эту преступность мы носим с собой всю жизнь - оказалось, что камера сняла не фильм, а наше собственное бессознательно. Так что Обессия не страшная, а именно страшно знакомая - как обнаруженный однажды детский рисунок, где вместо солнца над домом висит чья-то пасть. Мы смотрим на нее и понимаем: это нарисовали когда-то мы сами, когда мечтали снова в нее войти. И все это время мы просто не помнили, что всегда этого хотели.
Но Ники напомнила.
Успех Обсессии нельзя объяснить только удачным сюжетом. Конечно, Ники пугает. Конечно, мы ненавидим Медвежонка. Нам страшно - и нам это нравится. Но полюбили мы «Обсессию» не потому, что она просто страшная, а потому что она…страшно знакомая.
Почему?
Полубезумное лицо Ники - вот объект, к которому нас все время приближают и от которого невозможно укрыться. Вместе с Медвежонком мы заперты с ней в одном кадре: ее взгляд не желает нас, а поглощает; ее голос быстро теряет человеческие модуляции, что роднит его с голосом вещи. Она кричит «Staaaaay!» - как гомеровская сирена, только вместо пения звучит вой: сирены соблазняли, Ники же воспроизводит чистую ярость голода. Монтаж заодно с нею: сцены одержимости смонтированы без стыков - Никки не отпускает нас ни на секунду, лишая спасительной перебивки. Она не оставляет Медвежонку ни пространства, ни желания, ни даже тела - но разве это то, чего он хотел?
Едва ли.
Нужно быть осторожнее с формулировками. «Хочу, чтобы Ники любила меня больше всего на свете» - это просьба уже не о любви, а о поглощении. Вот здесь-то мы и переходим к вопросу о том, почему Обсессия выходит за рамки обычного хоррора и оказывается кинематографической деформацией нашего собственного желания.
Чтобы понять это, нам нужно последовательно разобраться в двух вещах.
Первая касается самой нашей возможности желать. Вторая - момента, когда наше желание сбывается.
И рассматривать это нужно в лакановской оптике, так что запасемся терпением.
Итак, первое.
Чего мы желаем больше всего? Если упрощено, то Лакан отвечает: слияния. Некогда мы все пережили его - в младенческом возрасте, когда были поглощены собственной матерью: нам казалось, что у нас общее дыхание, общий взгляд и даже общая кожа (кожная психика по Анзье). Это был опыт максимальной, невероятной близости, которую мы постепенно утратили - но мы помним о ней. Само умение «желать» обеспечено эхом этого мучительного наслаждения - мы обречены вечно стремиться к удовольствию только для того, чтобы заново пережить хотя бы нечто похожее. Но, естественно, это невозможно - слиянию мешает наше Я, границы, язык, символический порядок, культура, табу…
И теперь второе.
Для слияния нужен регресс к младенчеству - табу не знают лишь новорожденные. И именно этого пытается достичь Медвежонок: его желание чисто младенческое - я не хочу быть просто любимым, я хочу быть любимым больше всего. Но сбывшись, это желание оборачивается кляйнианским кошмаром - вместо любви у Ники появляется голод. Она отвечает регрессом на регресс - вот бы съесть Медвежонка, тогда он никуда не уйдет. И здесь мы снова сталкиваемся с Лаканом: символический порядок любви разрушен хаосом Реального. Медвежонок получил, что хотел, но получил младенчески буквально - слово стало криком, любовь - одержимостью, а свобода - ужасом.
Обсессия ломает символический порядок: камера быстро разрешает сразу несколько наших амбивалентностей: реального и символического, архаического и культурного, Оно и Сверх-Я, бета- и альфа-элементного. И все - в пользу первого. В фильме нет никого, кто мог бы убедительно выступить на стороне зрелого Я, так что это остается только нам самим. Но мы уже захвачены фрейдовским «жутким» - переживанием, которое возникает при встрече с тем, что, казалось бы, уже давно переработано Я. В конце Медвежонок убивает себя, заканчивая последовательный регресс: взрослый, влюбленный подросток, жестокий ребенок, жадный младенец, до-утробное небытие. Там его уже давно ждет Ники. А мы остаемся здесь - но с ощущением преступления: на секунду мы смогли пережить то, что уже запретно. Но эту преступность мы носим с собой всю жизнь - оказалось, что камера сняла не фильм, а наше собственное бессознательно. Так что Обессия не страшная, а именно страшно знакомая - как обнаруженный однажды детский рисунок, где вместо солнца над домом висит чья-то пасть. Мы смотрим на нее и понимаем: это нарисовали когда-то мы сами, когда мечтали снова в нее войти. И все это время мы просто не помнили, что всегда этого хотели.
Но Ники напомнила.