Репост из: Клинический психоанализ
Парадокс «травмы на улице» и «травмы в кабинете»?
По оценкам, 3,9% населения мира хотя бы раз в жизни сталкивались с ПТСР. Вероятность развития ПТСР варьируется в зависимости от типа пережитого травмирующего события. Например, показатели ПТСР более чем в три раза выше (15,3%) среди людей, пострадавших от насилия и войн. Показатели ПТСР высоки и после сексуального насилия.
Несмотря на травму, у большинства людей НЕ развиваются симптомы хронического расстройства.
Более того, даже если оно началось, то совершенно необязательно, что расстройство будет иметь стабильное или тем более прогрессирующее течение.
Согласно данным исследований, до 40% людей с ПТСР спонтанно (без обращения за помощью и лечением) выздоравливают в течение года.
Несмотря на то, что ожидаемая распространенность ПТСР в популяции в целом умеренная, однако среди тех людей, которые обращаются за помощью к психиатрам или к психологам, распространенность детских травм (или «неблагоприятного детского опыта») чрезвычайно высока и достигает 70-80%.
Получается парадокс «травмы в кабинете», который не очень хорошо бьётся с «травмой на улице» (в общей популяции).
У психолога или психиатра возникает искушение предположить, что люди «на улице» на самом деле имеют травмы, но их «скрывают».
Дискурс травмы (неблагоприятные, болезнетворные события прошлого как причина текущих проблем), устанавливающий однозначную причнно-следственную связь, хотя и вооружает людей объяснительной моделью, может нести и патогенный потенциал.
Дискурс травмы легко перетекает в «культуру жертвы» («если мне плохо, то должен быть кто-то, кто в этом виноват») с его ресентиментом (фр. ressentiment «негодование, злопамятность, озлобление»).
«Культура жертвы» предполагает, что социальный статус человека определяется его уязвимостью и прошлыми оскорблениями.
Популярные видеоролики в соцсетях на тему «вредоносного», «токсичного» окружения или «травмы» могут вредить четырьмя различными путями.
Во-первых, они могут убеждать человека, пережившего неблагоприятный детский опыт, в том, что он ОБЯЗАТЕЛЬНО теперь будет страдать (и уже страдает) от его серьезных и хронических последствий (порождая тем самым дополнительные негативные ожидания).
Во-вторых, они могут убедить человека считать, что его текущие стрессы и трудности, обусловлены ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО неблагоприятными детскими переживаниями.
В-третьих, они могут способствовать застреванию индивида в поисках «скрытых травм» и привести к формированию идентичности жертвы (культ жертвы, включая генерирование ложных воспоминаний).
Самосбывающееся пророчество, формирование убеждений и предвзятость подтверждения увековечивает жертвенную позицию, давая все новые поводы для плохого эмоционального самочувствия, обвинения других в своих трудностях и, что не мало важно, – в самооправдании.
Получение поддержки в онлайн-сообществах, которые «нормализуют» травмы и укрепляют идею о повсеместности проблем травматического опыта, вредоносного окружения и его разрушительных последствий для взрослой жизни – ещё больше усугубляет ситуацию.
В-четвёртых, фиксация на травме может привести к ощущению оскорблённости, паранойидной настороженности («все хотят меня травмировать») и к ещё бо́льшему озлоблению.
Как писал Сэр Салман Рушди: «Одной из характеристик нашего времени является культура оскорблённости. Эта культура возникла из растущей потребности людей в политической самоидентификации, когда ты определяешь себя достаточно строго и однозначно – западный человек, человек верный Исламу и т.д. […] Раньше мы идентифицировали себя посредством того, что мы любим. Через место, где наш дом, через семью, через друзей. Сегодня же мы идентифицируем себя с помощью ненависти. То, что тебя злит, определяет тебя. И если тебя ничего не злит, то кто же ты вообще такой?».
Таким образом, дискурс травмы и культура жертвы могут привести к злопамятности, усугублению симптомов и ухудшению качества жизни.
© Автономов Денис, 2026
Написано по мотивам:
Post-traumatic stress disorder (WHO, 27 May 2024)
https://www.who.int/news-room/fact-sheets/detail/post-traumatic-stress-disorder
По оценкам, 3,9% населения мира хотя бы раз в жизни сталкивались с ПТСР. Вероятность развития ПТСР варьируется в зависимости от типа пережитого травмирующего события. Например, показатели ПТСР более чем в три раза выше (15,3%) среди людей, пострадавших от насилия и войн. Показатели ПТСР высоки и после сексуального насилия.
Несмотря на травму, у большинства людей НЕ развиваются симптомы хронического расстройства.
Более того, даже если оно началось, то совершенно необязательно, что расстройство будет иметь стабильное или тем более прогрессирующее течение.
Согласно данным исследований, до 40% людей с ПТСР спонтанно (без обращения за помощью и лечением) выздоравливают в течение года.
Несмотря на то, что ожидаемая распространенность ПТСР в популяции в целом умеренная, однако среди тех людей, которые обращаются за помощью к психиатрам или к психологам, распространенность детских травм (или «неблагоприятного детского опыта») чрезвычайно высока и достигает 70-80%.
Получается парадокс «травмы в кабинете», который не очень хорошо бьётся с «травмой на улице» (в общей популяции).
У психолога или психиатра возникает искушение предположить, что люди «на улице» на самом деле имеют травмы, но их «скрывают».
Дискурс травмы (неблагоприятные, болезнетворные события прошлого как причина текущих проблем), устанавливающий однозначную причнно-следственную связь, хотя и вооружает людей объяснительной моделью, может нести и патогенный потенциал.
Дискурс травмы легко перетекает в «культуру жертвы» («если мне плохо, то должен быть кто-то, кто в этом виноват») с его ресентиментом (фр. ressentiment «негодование, злопамятность, озлобление»).
«Культура жертвы» предполагает, что социальный статус человека определяется его уязвимостью и прошлыми оскорблениями.
Популярные видеоролики в соцсетях на тему «вредоносного», «токсичного» окружения или «травмы» могут вредить четырьмя различными путями.
Во-первых, они могут убеждать человека, пережившего неблагоприятный детский опыт, в том, что он ОБЯЗАТЕЛЬНО теперь будет страдать (и уже страдает) от его серьезных и хронических последствий (порождая тем самым дополнительные негативные ожидания).
Во-вторых, они могут убедить человека считать, что его текущие стрессы и трудности, обусловлены ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО неблагоприятными детскими переживаниями.
В-третьих, они могут способствовать застреванию индивида в поисках «скрытых травм» и привести к формированию идентичности жертвы (культ жертвы, включая генерирование ложных воспоминаний).
Самосбывающееся пророчество, формирование убеждений и предвзятость подтверждения увековечивает жертвенную позицию, давая все новые поводы для плохого эмоционального самочувствия, обвинения других в своих трудностях и, что не мало важно, – в самооправдании.
Получение поддержки в онлайн-сообществах, которые «нормализуют» травмы и укрепляют идею о повсеместности проблем травматического опыта, вредоносного окружения и его разрушительных последствий для взрослой жизни – ещё больше усугубляет ситуацию.
В-четвёртых, фиксация на травме может привести к ощущению оскорблённости, паранойидной настороженности («все хотят меня травмировать») и к ещё бо́льшему озлоблению.
Как писал Сэр Салман Рушди: «Одной из характеристик нашего времени является культура оскорблённости. Эта культура возникла из растущей потребности людей в политической самоидентификации, когда ты определяешь себя достаточно строго и однозначно – западный человек, человек верный Исламу и т.д. […] Раньше мы идентифицировали себя посредством того, что мы любим. Через место, где наш дом, через семью, через друзей. Сегодня же мы идентифицируем себя с помощью ненависти. То, что тебя злит, определяет тебя. И если тебя ничего не злит, то кто же ты вообще такой?».
Таким образом, дискурс травмы и культура жертвы могут привести к злопамятности, усугублению симптомов и ухудшению качества жизни.
© Автономов Денис, 2026
Написано по мотивам:
Post-traumatic stress disorder (WHO, 27 May 2024)
https://www.who.int/news-room/fact-sheets/detail/post-traumatic-stress-disorder