стремящегося уничтожить классы, коммунистическая иерархия была одержима статусом. Официальные лица спорили о точных названиях, длине красной ковровой дорожки, расстеленной для каждого гостя, порядке представления имён лидеров и о том, кто где сидел за ужином.
Лейс рассказывает историю молодого европейского дипломата, достаточно наивного, чтобы поверить, что режим действительно заботится о равенстве. Вместо того чтобы воспользоваться автомобилем, он решил доехать до Министерства иностранных дел на велосипеде. Вмешался китайский переводчик и посоветовал ему взять машину. «Поездка в автомобиле означает, что вы являетесь официальным лицом, — писал Лейс, — но модель, цвет и размер будут варьироваться в зависимости от вашей важности».
Режим также отменил первый, второй и третий классы в своих поездах. Новыми категориями стали «жёстко сидеть», «жёстко спать» и «мягко спать». Это были те же классы, что и раньше, и стоимость проезда по-прежнему варьировалась. Но слово «класс» было убрано, так что, очевидно, теперь все были равны.
Высшие должностные лица зарабатывали больше, чем рабочие, преподаватели и чиновники низшего звена. Однако более важными, чем зарплата, были привилегии, которые давала власть: поездки за границу, места в университетах для детей, работа для родственников и доступ к дефицитным товарам благодаря личным связям.
Обычные люди оценивали свой статус в более скромных формах. К началу 1970-х годов велосипеды в Китае были «как автомобили на Западе: и средством передвижения, и символом статуса. В сельской местности многие девушки, прежде чем согласиться выйти за них замуж, просят своих друзей гарантировать им "три вещи, которые имеют хождение" (часы, велосипед и швейную машинку)». Даже после десятилетий революционного акцента на эгалитаризме, брачный рынок по-прежнему частично функционировал на основе возможности получения ресурсов. Природа человека в этом смысле неизменна.
Что, однако, революция могла изменить, так это статус приемлемой реальности. Отдел пропаганды Центрального комитета партии определял «истину» того или иного момента. Значимость исторических памятников, искусства, литературы, науки и медицины определялась тем, насколько хорошо они служили целям режима.
Некоторые люди отказались подыгрывать и поплатились за это. Ван Ши-Вэй был опытным революционером и теоретиком марксизма, который обвинял формирующийся правящий класс в «высокомерии, безжалостности, нетерпимости к критике и жажде привилегий». В конце своего эссе он извинился за то, что так много писал о «привязанности» и «человеческом тепле». Было ли это, спросил он, признаком его «мелкобуржуазной сентиментальности»? Пять лет спустя он был казнён. Когда другие интеллектуалы бросили вызов режиму и выступили в защиту ценности истины, режим ответил, что идея о том, что «все люди равны перед истиной», является «буржуазным лозунгом».
Лу Синь, знаменитый сатирик и эссеист, рассматривал свою работу как постоянную критику власти, любой власти. Мао отверг эту точку зрения,
Лейс рассказывает историю молодого европейского дипломата, достаточно наивного, чтобы поверить, что режим действительно заботится о равенстве. Вместо того чтобы воспользоваться автомобилем, он решил доехать до Министерства иностранных дел на велосипеде. Вмешался китайский переводчик и посоветовал ему взять машину. «Поездка в автомобиле означает, что вы являетесь официальным лицом, — писал Лейс, — но модель, цвет и размер будут варьироваться в зависимости от вашей важности».
Режим также отменил первый, второй и третий классы в своих поездах. Новыми категориями стали «жёстко сидеть», «жёстко спать» и «мягко спать». Это были те же классы, что и раньше, и стоимость проезда по-прежнему варьировалась. Но слово «класс» было убрано, так что, очевидно, теперь все были равны.
Высшие должностные лица зарабатывали больше, чем рабочие, преподаватели и чиновники низшего звена. Однако более важными, чем зарплата, были привилегии, которые давала власть: поездки за границу, места в университетах для детей, работа для родственников и доступ к дефицитным товарам благодаря личным связям.
Обычные люди оценивали свой статус в более скромных формах. К началу 1970-х годов велосипеды в Китае были «как автомобили на Западе: и средством передвижения, и символом статуса. В сельской местности многие девушки, прежде чем согласиться выйти за них замуж, просят своих друзей гарантировать им "три вещи, которые имеют хождение" (часы, велосипед и швейную машинку)». Даже после десятилетий революционного акцента на эгалитаризме, брачный рынок по-прежнему частично функционировал на основе возможности получения ресурсов. Природа человека в этом смысле неизменна.
Что, однако, революция могла изменить, так это статус приемлемой реальности. Отдел пропаганды Центрального комитета партии определял «истину» того или иного момента. Значимость исторических памятников, искусства, литературы, науки и медицины определялась тем, насколько хорошо они служили целям режима.
Некоторые люди отказались подыгрывать и поплатились за это. Ван Ши-Вэй был опытным революционером и теоретиком марксизма, который обвинял формирующийся правящий класс в «высокомерии, безжалостности, нетерпимости к критике и жажде привилегий». В конце своего эссе он извинился за то, что так много писал о «привязанности» и «человеческом тепле». Было ли это, спросил он, признаком его «мелкобуржуазной сентиментальности»? Пять лет спустя он был казнён. Когда другие интеллектуалы бросили вызов режиму и выступили в защиту ценности истины, режим ответил, что идея о том, что «все люди равны перед истиной», является «буржуазным лозунгом».
Лу Синь, знаменитый сатирик и эссеист, рассматривал свою работу как постоянную критику власти, любой власти. Мао отверг эту точку зрения,