Синий Холст | Владимир Маковцев

Зачем читать?

Чуть ли не у каждого литературного блогера можно найти контент в духе «Почему важно читать книги», «Вы все время неправильно читали», «Что вы упускаете, не читая», «Почему книги делают вас умнее», «Не читают книги только фашисты», «Почему следует сжигать не читающих», «Не читаешь книги – значит пидор». Не нужно быть фрейдистом, чтобы представить, сколько членов во рту было у таких блогеров.
В философской среде это ближе к форме: если тебе нечего сказать, то говори о философии, какая она мудрая, красивая и свободная. Но все же, если выйти за границы популярного жанра, это встречается реже. Но есть, а поскольку двойные стандарты – это плохо, но двойные стандарты – это хорошо, скажем, что для нас это вполне оправдано: не всегда очевидно, зачем и как читать философские тексты. Мы же как на первом курсе прочитали гераклитовское «многознание уму не научает», так и живем с ощущением, что истина где угодно, но только не в словах. Вероятнее она между ними. Уму может и не научает, но и не вредит точно, и все же, если кто-то из исследователей философии скажет, что он прочитал полностью все 167 классических трактатов, которые при этом не входят в перечень его специализации, имейте в виду, он врет. Факт в том, что и после защиты диссертации такой исследователь может ни одного диалога Платона или Ницше не прочитать и это нормально. Зачем тебе его читать, если ты занимаешься какой-нибудь Дерридой или Делезом? Ну или наоборот, хотя это и реже, поскольку есть некая закономерность: исследователи античной философии в среднем более эрудированны, и чем ближе исследователь к современности, тем более он деревяшка. Поэтому для философа вполне оправданно задать вопрос: зачем ему читать? Но ответ очень прост: философ должен знать все. И в этом его проблема. И не только в той области, которую мы назовем «философией», но вообще все должен знать. Поэтому философ не боится высказываться там, где «не его зона компетенции». И если для всех остальных это добродетель, то для философа порок. Философ обязан знать все, но мудрость в том, что это невозможно.
В одном месте каторжный и расстрелянный советской властью философ Павел Флоренский, писал:
Мои позднейшие религиозно-философские убеждения вышли не из философских книг, которых я, за редкими исключениями, читал всегда мало и притом весьма неохотно, а из детских наблюдений и, может быть, более всего – из характера привычного мне пейзажа.
Ну и чем это кончилось? То-то же!

О свободе и любви к человечеству

В субботу в рамках лектория мы говорили о свободе, и один из вопросов, который мы обсуждали, звучал примерно так: должна ли свобода быть свободной или что нам толку от свободы, которая ничему не служит? Диалектическая свобода от оков все же нуждается в этих оковах, чтоб быть свободной, и лишись она их, что останется от нее? Собствепнно, это и есть свобода, полемос, отец всех вещей! И все же такой холодный и отчужденный от человеческого сердца, которому все чаще хочется быть просто ежиком в тумане, упавшем в реку. Когда-нибудь мы еще вернемся к бессилию как добродетели храбрых, которым не нужен ни щит и тем более ни меч, чтобы дышать высоко в горах.
Каждый хочет быть свободным, но вот начнешь прояснять, что человек под этим понимает, и оказывается, что все, что угодно, но только не свободу. Чаще человек хочет быть просто счастливым, но, поскольку на свете счастья нет, то стремится он к покою и воле, под которыми и понимает свободу. Свобода привела тебя в пещеру, в которой ты находишь все те же платоновские оковы, которыми радостно приковываешь себя. Опять не то, опять желание оказалось мимо цели. Я знал одного великого героя, чья мудрость завела его в отцеубийство и инцест.
Другая линия понимания ведет нас к ответственности, которая в некоторых философских построениях достигает границ мира. Но какой же это самообман, чувствовать и переживать ответственность за судьбы мира, и при этом прятать свое бессилие перед своей судьбой за чертами своего характера или детских травм! Очень удобно любить все человечество и творить во имя его разные бесчинства.
Человечество все стерпит, в нем можно спрятать и кровь младенцев, и крики, и стоны. Человечество это хороший объект любви тех, кто не способен вынести тяжести присутствия Другого, и как тут не вспомнить карамазовское: «чем больше я люблю человечество вообще, тем меньше я люблю людей в частности». Но что толку от этой любви, если она никого не может ни погубить, ни оживить, а для самого человека оказывается стеной между ним и миром? Велика любовь размером с пузырь!
Мы уже говорили, что полнота присутствия Другого – это Ничто. Полнота же присутствия человечества – это тотальное все как еще одна форма Абсолюта, неспособного уместиться в единичном уме. И вот ответственность, ставшая формой свободы, здесь оказывается тотальным контролем или, говоря проще, загноившим неврозом, поскольку все оказывается подчиненным необходимости, которую мы все же ставим по ту сторону свободы. Я, конечно, понимаю, что любовь это иллюзия, но когда она сама направленна на иллюзию, это не только противоречия в суждении, но форма шизофрения. Любить можно что-то конкретное, что можно взять в руку или во что можно всадить нож, – тут уж каждому свое в меру его глубин. Что нельзя уничтожить, то и любви не стоит

Желания и деструкция Другого

В рамках курса по Философии страха мы говорили в том числе о присутствии виртуального в нашем опыте, и я понял, что нужно отдельно это прокомментировать один момент.
Очевидно я не занимаю пессимистическую позицию во всех этих разговорах, которые мне кажутся крайне наивными, – о цифровом рабстве, алгоритмах, ворующих наше внимание, о необходимости цифрового детокса, все это пронизано какой-то метафизической тоской по якобы подлинному Я, а злые алгоритмы его беспощадно используют и навязывают покупки, мысли и желания. Якобы если отключить телефон и уехать в лес, то человек обретет истинную свободу и узнает, чего он хочет на самом деле. Но дело в том, что никакого аутентичного Я нет. Человек вообще входит в культуру только через символическую структуру и даже если он их отрицает и назло морозит уши или едет в Тибет в поисках себя настоящего, он уже включен в эту сеть. Даже тотальное одиночество структурировано Другим.
Алгоритмы предложений не изобрели новый механизм, они заняли место, где раньше находились обычай, церковь, партия или воля отца. Но что стоит заметить, что алгоритм это тоже Другой, но там, где классический содержал в себе неполноту, создающую пространство для моего смысла, цифровой же стремится создать тотальное, предсказуемое присутствие. И вот это ретрограды, призывающие вернутся к печатным машинкам не видят. Если сказать, что алгоритмы вовлекают в потребление, формируют предпочтения, то все это существовало задолго до них. Реклама и мода формировала желания. Телевидение и газеты повестку и информационные миры. Поэтому формула, что якобы цифровая среда формирует человека и пожирает аутентичность еще ничего интересного не говорит, но высвечивает тупость говорящего.
Но пугать может тотальная предсказуемость, стирающая спонтанность. И важно заметить здесь разрушение зазора и утрату возможности адресовать желание внешнему миру, что в пределе приводит к замыканию на самом себе, апатии и возможной депрессии.
Желание существует как нечто, что направлено принципиально вовне. Нельзя хотеть то, что ты уже имеешь, важно то, что между мной и миром существует зазор, возможность встретить что-то, чего я еще не знаю. Желание, обращенное наружу, предельно связано с Другим как тотальной инаковостью. И вот в виртуальных пространствах мне предлагают то, что, согласно моему предыдущему поведению, мне должно понравиться. Посмотрев видео про котиков моя лента тут же превращается в кошачий зоопарк. Я подписался на канал, а мне дают еще сто похожих, где более-менее такие же люди пишут одни и те же вещи.
Мир начинает возвращаться ко мне в заранее обработанном виде. И вот здесь возникает тотальное замыкание на самом себе, человек все меньше сталкивается с чем-то действительно внешним и неожиданным и все больше получает обратно собственные уже существующие предпочтения. Но важно, что если желание перестает выходить навстречу чему-то непредсказуемому, если внешний мир перестает переживаться как пространство возможности и превращается в бесконечную выдачу уже знакомого, тогда человек может утратить волю к действию, что и порождает апатию, снижение интереса и вовлеченности. Более того, это скорее эрзац желания и вот это может пугать. Желание предполагает, что впереди есть что-то, чего у меня еще нет, и когда пространство такой встречи сокращается, исчезает динамика выхода за пределы себя. Апатия, по сути, это состояние, при котором исчезает направленность желания наружу. Можно бесконечно листать, смотреть, потреблять, реагировать, раздражаться, смеяться, спорить и при этом все глубже оставаться внутри собственного уже сформированного круга. Впрочем, принципиально нового тут тоже ничего нет, ведь алгоритмы просто воспроизводят структуру любого ада, который всегда держится на двух основаниях, – абсолютной замкнутости на своих желаниях и бесконечном действии без возможности его разрешить.

О пользе философии

Есть целый ряд «вечных философских вопросов», которые лично для меня как вопросы вообще не стоят. Это и вопросы о свободе воли, и о доказательствах бытия Бога, и, кроме прочего, о пользе философии. Нет-нет да и возникает, особенно в неокрепших околофилософских умах, вопрос, – что нам дает философия, в чем ее польза? Вопрос бессмысленный, поскольку вынуждает смотреть на философию как на нечто институциональное, как на учебник, под обложкой которого собраны великие имена и концепты, ставшие образцами практики. Но мыслить это как философию все равно что считать учебник по искусствоведению ключом к пониманию искусства как события человеческого духа.
Конечно, преимущественно философия именно так представлена в общественном и академическом поле: бесконечное перелистывание Философского наследия в поисках правильного понимания Канта или поиски противоречий в системе Гегеля, или еще одна интерпретация Ницше и т.д. Вся эта игра в бисер очень увлекательна, но какая в этом польза? Она даже думать самостоятельно не учит, – вот же ирония, мы все как барашки повторяем за Кантом о «мужестве пользоваться собственным разумом», но само это повторение уже противоречит сказанному им! Философы, которые не могут пойти дальше сдувания пыли с классиков, говорят, что мы ничего не понимаем в их удовольствии «мыслить иначе», в котором они находят свою свободу. Философия может быть хорошим бегством от действительности. Очень удобно зарыться в своего Аристотеля и не замечать, что мир в огне и что тебе в этом мире нужно занимать свое место, свое ответственное место. Именно здесь рождаются великие максимы самооправдания своей внутренней свободы™: «философия вне политики», «мы выше этой грязи». Это утешение всегда выглядит убого, особенно в условиях, когда даже лоялисткие позиции не работают как охранные грамоты, и тут ты хоть Аристотелем занимайся, хоть Ильиным. Если эту практику вы называете философией, то ее польза очевидна – вот ответ. Она позволяет зарабатывать. Мы все прекрасно знаем, сколь скудна преподавательская ставка, но почему-то часто умалчивают, какими бывают суммы грантов и сколько доплачивают за публикации в высокорейтинговых журналах, не говоря уже о возможности занимать должности, типа «и. о. декана». Скажем так, на этом фоне можно и забыть о ставке. Философия учит смотреть на вещи прямо, минуя иллюзии теней, так что взглянем на ответ на этот вопрос прямо, как он дан, без построения романтических идеалов. Что такое философия, как не деятельность философа, которую мы видим в виде публикаций и выступлений на конференциях? Если бы не было необходимости в отчетности и формировании портфолио для прохождения по конкурсу, кто писал бы статьи и выступал на конференциях?
Финансовое стимулирование и борьба за должности становятся реальным двигателем философского процесса, обнажая разрыв между внешними атрибутами интеллектуальной деятельности и ее внутренним содержанием. Если бы не это, публикационная активность академического сообщества держалась бы в пределах нескольких десятков статей и нескольких монографий. Все же есть те, кто пишет, потому что ему есть что сказать и он не может молчать.
Но почему-то некоторых такой ответ не устраивает. Он слишком прямой и земной, хочется же утопать в возвышенных иллюзиях и питаться сгнившей славой «первой философии», призванной прояснять первые причина и начала. Вот только сами философы клали на это все, превратив «первые причины и начала» в инструмент социального выживания. Конечно, философия не сводится к философоведению, есть и философия. Но есть ли она в России? Нет, но все же есть вера в нее. В философию в России можно только верить. И это уже немало. Вера в философию при фактическом ее отсутствии – следствие той истории, в которой мысль была подчинена власти, догме или национальному нарративу, что уже само по себе смешно. Видимо, из этой веры и рождаются все эти вопросы о пользе и вреде философии для жизни. Но вот вопрос: какая польза от нее? Ответ здесь может быть только один, – польза от нее такая же, как польза от того, чтобы быть человеком.

О вещах и человеке

Недавно с одной моей ученицей приступили к детальному разбору «Бытия и времени», и, готовясь, я обратил внимание, что если вещь появляется внутри уже открытого мира как узел действия, а не объект среди объектов, то что тогда делает вещь уникальной?
Но вопрос в привычной оптике не совсем законный: уникальность или тем более ценность вещи отсылает нас к свойствам вещи, а это уже вторичный уровень вещи и для нас слишком грубый. То есть эмпирическая уникальность вещи нас не интересует. Тогда попробуем пойти другим путем и поставим вопрос через способ ее данности в мире: каким образом вещь вообще удерживается как эта же самая и отличная от других внутри целостности мира?
В школе мы проходили, что вещь дана в горизонте подручности, где она всегда встречается как конкретный узел отсыланий. Уникальность в том, что каждый раз вещь дана вместе с определенной совокупностью отсыланий, которая никогда не совпадает полностью даже при внешнем сходстве вещей. То есть каждый момент мира уникален. Точнее если приписать миру уникальность и мыслить его так, то все уникально. Тогда получается, что любая вещь в таком ее понимании уникальна, а раз так – то ничто не уникально. Опять ерунда. Как же все же подступиться к уникальности?
Итак, понимая вещь как смысловой узел в бесконечности связей, уникальность не различает ничего. Но подручное как раз не выделяется неповторимостью, оно принадлежит повседневности. Уникальность проступает лишь в изъянах, трещинах, поломках. Когда всеобщая уникальность связей в мире нарушается, тогда вещь впервые себя являет в своей уникальности. Пока вещь работает в подручности, она почти исчезает из внимания. Она есть, но не как предмет рассмотрения. Сбой меняет способ данности. Молоток уже не продолжение руки, а что-то, что имеет трещину, скол и бордовые пятна крови! Впрочем, речь гораздо глубже, чем только физическая непригодность вещи, так, скажем, писсуар Дюшана потому и уникален, что стоит он в музее, а не в кзозете, и лишен своей прямой употребимости.
Здесь же мы в близи и к эстетике ваби-саби, о которой я говорил в одном из подкастов с Е.С. Штейнером: красота проступает не в совершенном, а в изношенном, треснутом, асимметричном, – вещь перестает быть просто объектом и начинает говорить своей собственной историчностью.
В одном из последних подкастов я как-то заметил, что человек может быть впервые вообще явлен в ситуации ссоры или скандала. Когда он перестает быть удобным, включенным в нашу систему ожидания и ценностей. Стоит ему сказать свое «нет», как все это оказывается под угрозой. Мы же знаем, что люди, не имеющие говорить «нет», это самые удобные люди, как молотки без сколов. Здесь человек и выступает как вещь с набором свойств. Другой дан мне, скажем, как безотказный друг, носитель ожидаемых реакций.
В конфликтной ситуации человек становится источником сопротивления, непредсказуемости. Он начинает выступать как центр проявления, с которым приходится иметь дело уже не через готовые схемы взаимодействия, он дан как наличный, как тот, чьи действия и слова приходится рассматривать и интерпретировать. С кем приходится вступать не в просто коммуникацию, а диалог. Тревога, которая сопровождает это раскрывает, насколько глубоко повседневное совместное бытие маскирует эту возможность. Удобный, безотказный человек это человек, остающийся в неподлинности как для себя, так и для других. Это цена, которую платят за отсутствие трещин и изъянов.

О расставании и этикете

Я давно говорю о важности разлуки и расставаний, и тут под руку попалась книга, как раз посвященная этому, – «Оборотная сторона любви. История расставаний» Сабин Мельхиор-Бонне.
Красивое название, и сразу бросается в глаза эпиграф:
В любви пленительно лишь ее начало. Неудивительно, что многие
находят удовольствие в том, чтобы начинать вновь и вновь.
Принц де Линь

И можно было бы с этим согласиться, но менее оправдано и обратное: порой кажется, что люди порой только потому и начинают отношения, чтобы потом расстаться. Ведь расставание – одно из немногих в отношениях, что будто бы ускользает от этикета. Любое расставание токсично, даже устроенное по всем нормам неписаного этикета.
Но все же отношения, построенные на этикете, – в них ты никогда не можешь быть затронут другим. Здесь другой безгранично закрыт от тебя, так что порой возникает инстинктивное отвращение. Эти отношения могут быть пронизаны образами заботы, эгоистичной эмпатией или рассудочным пониманием, не выходящим дальше семантики слов. Все это не затрагивает меня, и более того – все это бесконечно далеко от меня. Я не затронут другим в его вторжении в меня и риске.
Думаю, лучшим примером этого может служить образ «хорошего парня». Существует своего рода архетип любовных отношений, который никогда не покоряет ни одно женское сердце. Его ухаживания пронизаны нарративом правильности: он пишет сообщения, помнит даты, спрашивает, как прошел день, дарит цветы, говорит комплименты, старается быть внимательным. На поверхности – идеальное исполнение роли любящего. Но вся эта техника работает для конструирования эффекта, а не для реального касания другого человека. Он все делает правильно, он заботлив и мил, но вся его забота – про попытку сконструировать из себя образ «любящего субъекта».
Он пытается вжиться в образ, диктуемый структурой отношений, но обратная экзистенция этому сопротивляется как фальши. «Хороший парень» – архетип именно потому, что предельно ясно показывает границу между этикетом любви и непредсказуемой встречей. В нем нет злобы, нет манипуляции в грубом смысле, нет очевидного эгоизма, который часто и пленяет нас в отношениях. Он искренне считает себя любящим. Именно поэтому его форма особенно коварна: трудно обвинить человека, который «все делает правильно», и при этом неясно, почему от него сквозит тоской. Трудно объяснить, почему от его внимания становится холодно и пусто внутри.
Именно поэтому мне никогда не было приятно быть чьим-то «парнем»: в этой позиции из меня делают удобный образ. Так вот, разрыв в свете этики отношений нередко и оказывается чем-то по-настоящему подлинным, лишенным удобных форм, вписанных в образы этикета.