Анастасия Торопова философ

ПОЧЕМУ ТАК ПРИЯТНО БЫТЬ «НЕ КАК ВСЕ»?
О современной моде на нишевость

С подругой недавно посетили «Анти-публичную библиотеку»  – пошла туда пешком прямо из публичной библиотеки, после рабочего дня, любопытно было прогуляться до ее анти-версии. Так как это специфический бар от бренда Enfants Riches Déprimés, мы закрыли глаза на то, что там один лишь капучино стоит 800 рублей. Нам интересно было его посетить и задастся вопросом — почему он как будто не на слуху, но стал модным? 

Многим из нас нравятся вещи, которые кажутся не совсем массовыми. Эти вещи, хобби, увлечения сообщают нечто важное. Не просто «мне это нравится», а: посмотрите, я человек определенного типа. Это довольно забавная форма тщеславия, потому что человек хочет отличаться от массы одновременно с массой людей, которые тоже хотят от нее отличаться. Нет ничего более заурядного, чем желание быть незаурядным.

Общество потребления давно поняло эту проблему. Если в обществе дефицита главное – получить нужную вещь, то в обществе изобилия нужно выбрать одну вещь из тысячи почти одинаково функциональных. И тут товару приходится обещать что-то еще дополнительное, например, идентичность. Мы покупаем уже не просто пиджак, чашку, смартфон или кроссовки, мы покупаем ответ на вопрос «кто я?». Так меня в начале удивляло, что несколько (надеюсь, действительно несколько, а не больше) студентов оценивали меня как преподавательницу по марке смартфона (они сами признавались в этом, это не домыслы — я бы сама не догадалась об этом).

В «Культе красоты» я как раз пишу о том, что при переизбытке товаров становится недостаточно функциональности: вещь приобретает символическую ценность, становится знаком вкуса, статуса и желаемого образа себя. Поэтому современный рынок научился продавать не только принадлежность к кому-то, но и идею непринадлежности. Вы можете купить духи «не для всех». Поселиться в отеле «для тех, кто ненавидит туристические места». Слушать артиста, эстетика которого строится на демонстративном неприятии поп-культуры. Носить нарочито некрасивые кроссовки как свидетельство того, что вы уже переросли банальные представления о красивом.

Даже анти-публичная библиотека способна найти своего посетителя, кто нацелен на потребление духа места не как у всех, но вряд ли бар ждут долгие годы процветания. Библиотека, в которой вместо возможности спокойно посмотреть нишевые книги стоят запечатанные издания с ценниками (в эдакой сатанинской анти-версии библиотеки так и должно быть); книга с работами Дэвида Линча стоит около 30–40 тысяч (!), хотя на маркетплейсе ее можете найти за 4-5к; обычные напитки стоят в несколько раз дороже чем в других местах; фотографировать внутри нельзя; интерьер демонстративно темный и аскетичный. Все эти детали работают на одну идею: вы оказались в мега нишевом пространстве, которое не пытается понравиться. Разве что оно по нраву придется депрессивненьким богатым детям, у которых все есть, кроме такого места, где с ними демонстративно обходятся холодно.
Именно поэтому «Анти-публичная библиотека» мне показалась почти идеальной иллюстрацией того, как сегодня работает нишевость. Это ощущение доступа к чему-то закрытому, редкому, неочевидному. И кто нацелен на «нишевость» внутри капиталистической логики — получит это ощущение.

Когда-то престижная вещь должна была быть узнаваема: дорогая машина, часы, сумка с логотипом (так и остается в культурных локациях модерна, история со студентами и смартфоном – 1 из них). Сегодня статус все чаще строится иначе: «если вам приходится спрашивать, что это за бренд, значит, возможно, он не для вас».

Поэтому нишевость оказывается новой формой культурного капитала. Важно не только иметь деньги, в этой новой культурной ситуации, нужно знать, куда пойти, что заказать, кого слушать. Вот только анти-публичная библиотека, на мой вкус, слишком заигралась с нишевостью.

А вы какие «товары не для всех» можете вспомнить?

«Когда Рогов, Сухарев, Карцев говорят о важности насмотренности, а Миша и Китти вспоминают как они, будучи начинающими стилистами, часами пересматривали модные показы и детально обсуждали чужие образы, то, сами того не зная, подтверждают мысль Иммануила Канта.

В «Критике способности суждения» он писал, что вкус не бывает врожденным и индивидуальным. Он формируется в пространстве общения, культуры и опыта. Через вкус мы учимся чувствовать общее в человеческом, согласовывать свои ощущения с чужими — без слов, без выгоды, без нужды что-то доказать. Для Канта вкус — это способность телесно сонастроиться с другими людьми. Через развитие вкуса мы учимся переживать всеобщее чувство человеческого в человеке, иными словами — согласовывать свои чувства с другими без слов, без заинтересованности и даже без аргументации. Только через эстетику.

Сегодня вкус встроен в рынок, он стал частью экономического цикла. Теперь это способность быть замеченным, продаваемым, узнаваемым. Эстетическое чувство превратилось в инструмент рыночного отбора: красив тот, кто соответствует тренду, а тренд — это уже продукт индустрии.
Наши тела становятся важными и привлекательными тем, как они выглядят. И чем сильнее мы стараемся быть собой, тем точнее повторяем готовые модели, созданные индустрией вкуса».

Торопова А. Культ красоты. М.: Альпина-Паблишер, 2026.

ЦИКЛИЧНОСТЬ МОДЫ(?)
Почему мода постоянно возвращает то, над чем мы совсем недавно смеялись?

Некоторые любят мыслить историю через идею прогресса: будто есть вещи, которые просто красивы, и вещи, которые объективно уродливы. Что сегодня, в 2026 году, мы наконец всё поняли, а в 2003-м человечество почему-то массово ошибалось и одевалось безвкусно, нелепо и т.д.
В моем детстве, когда я ходила (точнее, «меня водили») на индийские танцы, а потом на балет, кто-то решил, что чудовищные синие тени - это ультрамодно и именно то, что нужно для сцены. В моем персональном аду девушки точно ходили бы с выщипанными до тонких нитей бровями и синими тенями.

И вот буквально вчера села смотреть атмосферный мрачный фильм «Стигматы» 1999 года про парикмахершу-атеистку, у которой на теле вдруг начинают появляться стигматы, как у святой (без спойлеров).

В рамках темы красоты меня удивило другое: у героини совершенно дикий образ - сложно заверченная прическа, тонкие брови, синие тени, пирсинг, аксессуары кислотных цветов. Образ очень агрессивный - такое сейчас наденешь разве что на разудалую вечеринку нулевых.

Но вот что странно: эти тотально бешеные образы героини кажутся мне... ауратичными. Не скажу, что красивыми, но эстетически восхитительными, глаз не оторвать!

Термин «аура» философски осмыслил Вальтер Беньямин: это особое ощущение дистанции и уникальности вещи. Предмет как будто сохраняет между собой и зрителем расстояние, не позволяя им завладеть.

Пока вещь находится слишком близко к нам исторически, особой ауры у нее обычно нет, если только мы сами не подключили фантазию или не подключились к фантазии маркетологов.

Но иногда с вещами из прошлого происходит странное: они начинают притягивать, хотя мы вовсе не считаем их красивыми. Отсюда ностальгия по 90-м - от тематических вечеринок до свадеб; любовь к пленке и пересветам; старые раскладушки, проводные наушники. И, конечно, одежда: низкая посадка, стразы, леопард, тонкие брови, кислотные цвета - весь набор того, что еще недавно существовало исключительно в категории "как мы вообще могли это носить", снова возвращается.

При этом мы совершенно не обязательно хотим вернуться в прошлое. Человек, который покупает старую цифровую камеру ради характерной картинки, не отказывается от смартфона. И любовь к эстетике 90-х совершенно не означает желания жить в 90-е. Если говорить поэтично, в истории настаиваются и сгущаются ауры прежних эпох, миров, которых больше нет.

И примерно это произошло со мной при просмотре "Стигматов". Фильм 1999 года сегодня воспринимается почти как гротескный слепок своего времени: мрачняк Нью-Йорка, сигаретный дым, клубы, хрупкое тело, пирсинг и олдовые татуировки, неестественные цвета, тревожные интерьеры старых квартир, ощущение мира, который ещё не подключен к соцсетям.

И внутри этого мира даже вещи, которые отдельно я считаю некрасивыми, вдруг начинают работать иначе. Синие тени сосуществуют с пирсингом. Пирсинг органично смотрится в неблагоустроенной парикмахерской, связан с профессией героини, с её манерой двигаться и разговаривать. Прическа, макияж, одежда, интерьер - всё подтверждает друг друга.
Набор безвкусицы вдруг собирается в целостный мир. И именно этот мир притягивает. Но не потому, что я внезапно признала синие тени красивыми. И точно не потому, что мне хотелось бы выглядеть как героиня или жить в её реальности (мир там ужасный). Просто этот мир получает убедительность и плотность. Можно ценностно не принимать эстетику, считать многие ее элементы уродливыми и все равно испытывать удовольствие от того, насколько убедительно она существует.

Поэтому говорить именно о "цикличности моды" мне кажется неверным. Мода не ходит по кругу и никогда не возвращает вещи в исходных смыслах.
Она пытается вернуть миры, которые когда-то существовали вокруг них.
Мода возвращается, когда историческая дистанция превращает вчерашнюю безвкусицу в узнаваемый образ эпохи. Мы начинаем ценить эстетический мир, который она в себе несет.

А вот то дионисийское бешенство Малявина. Картина "Вихрь", самая любимая, пьянящая, хтонически радостная, пульсирующая витальностью, кроваво-алая-разудалая!

Смотреть нужно вживую, фото не передает истинное зверинство оригинала.

В Третьяковку каждый год хожу в гости пообщаться с картинами Саврасова, Васильева, Куинджи, Врубеля и Малявина.

В картинах Саврасова и Васильева больше русской философии, чем в Бердяеве; Куинджи это русский Дэвид Линч; Врубель это мечта шизоаналитика; Малявин - апофеоз русской предмодерновой живописи - со своим красным смехом передает языческую метафизику деревенской магии. До Малявина пока не дошла, нужно освежить взгляд перед встречей с ним, поэтому сейчас пью кофе и пишу этот текст.

Телесность, изображаемая этими художниками, не человекоразмерная и не картезианская. Эти художники очень разные, но их объединяет одно: люди не отделены от остального мира, их тела растворяются в стихиях, ландшафтах. Это не картезианская телесность, которая основана на пресуппозиции "один субъект=одно тело"; человек здесь лишь один из сгустков материальности, который принадлежит космосу.

Насчет Врубеля, кстати, не уверена, что человеческие фигуры на его полотнах это люди. Как будто человек его вовсе не интересовал, а антропоморфные образы служили для выражения неантропного, живущего рядом с нами, среди нас, например, в кустах сирени, когда мы вдыхаем дух этих цветов.

Французская домашка заблокирована Агриппой.
Пока мэтр ретерриторизаций саботирует работу, расскажу о нашем совместном писательском опыте.

Агриппа - актор многих написанных (и недописанных) текстов.
Помню один ответственный вечер. Агриппа так улегся нам с Димой на руки, что мы правили вместе его положения на защиту кандидатской следующим образом: Агриппа лег на мою правую руку и димину левую и заснул. В итоге, Дима вносил правки в положения правой рукой, а я своей левой зажимала капслок и вспомогательные клавиши.

Его ретерриторизации встречаю с уважением и восторгом, учусь у него годами l'art de vivre. Но важные тексты за ним тщательно проверяю.

Сегодня в Переделкино: вместе с психологом Натальей Фомичевой обсуждали тему иррациональности надежды, когда она полезна, а когда оказывается пагубной.

Вчерашняя лекция в библиотеке им. Маяковского "Сильные женщины в фильмах ужасов" (на материале американских и индонезийских фильмов 2020х годов).